А. П. Огурцов

 

НАУЧНЫЙ ДИСКУРС: ВЛАСТЬ И КОММУНИКАЦИЯ
(ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТЬ ДВУХ ТРАДИЦИЙ)

 

 

© А. П. Огурцов

 

Знание – действительно сила, но обезумевшая и бесстыдно превозносимая...

Э.Канетти

 

 

Обычно в анализе науки используются три подхода, благодаря которым в ней вычленяются три характеристики, – наука 1) как со­циальный институт, обладающий особой системой норм и ценно­стей, 2) как социальная по природе, познавательная деятельность, осуществляющаяся научным сообществом и регулируемая опреде­ленными регулятивами и идеалами, 3) как система знания. Первые два подхода рассматривают науку в ее тесной связи с социокультурной системой. Третий же подход исключает науку из социокультурного контекста, подчеркивая неподвластность объективно истин­ного научного знания социально-историческому анализу. Научное знание при этом подходе трактуется как некое "чистое" знание, объективное, незаинтересованное, ценностно нейтральное, суще­ствующее вне контекста властных отношений в обществе. В лучшем случае этот контекст отождествляется со способом использования знания различного рода социальными инстанциями власти – пред­принимателями, технократами, государственными деятелями и пр. Сущность научно-теоретического знания усматривается в постиже­нии исследуемого объекта самого по себе, в овладении истиной. "Чистота" научного знания замутняется при его использовании в промышленной технологии, социальной инженерии. Превращение науки в служанку каких-то вненаучных сил гибельно для науки. Такова весьма распространенная позиция, которая ограничивает применение понятий и методов социологии изучением взаимоотно­шений науки и общества, но считает непозволительным анализ на­учного знания с социокультурной точки зрения, форм организации знания, способов его функционирования в обществе и культуре.

Эта позиция имеет весьма длительную философскую традицию. Можно напомнить разрыв между теоретическим и практическим разумом, который присущ трансцендентализму И.Канта, да и многим его последователям в XX веке – от Г.Когена и П.Наторпа до Г.Виндельбанда. Можно указать на то, что в "Феномено­логии духа" Гегеля изучение исторических форм сознания, в том числе сознания, выражающего отношения господства и служения, созна­ния, предписывающего и проверяющего законы, по своему замыслу было лишь подготови­тельным для введения "чистого мышления", которое составляет предмет логики. Феноменология – это лишь путь, лестница движения человеческого сознания от обыденного до научного. Все социокультурные, исторические характеристики со­знания, которые описываются в "Феноменологии духа", должны быть вынесены за скобку, оставлены при переходе к логическому исследованию "чистого теоретического знания", осуществленному Гегелем в "Науке логики". И здесь мы опять-таки видим разрыв между "чистым знанием", чуждым каким-либо отношениям господ­ства и подчинения, и феноменами сознания, в той или иной мере репрезенти­рующего собой социальные отношения. Кант и Гегель строят разные философские системы, однако их объединяет стрем­ление исключить научно-теоретическое знание из сферы социокультур­ного исследования.

И в XX веке можно назвать немало выдающихся мыслителей, которые отстаивали эту позицию. Так, Э.Гуссерль, развивая феноменолого-эйдетическую концепцию науки, полагал, что возможно чистое знание, постигающее сущность и чуждое какой-либо сопряженности с социокультурным контекстом. Правда, поздний Гуссерль радикально трансформировал свою точку зрения, подчеркнув жизненно-мирскую отягощенность науки, ее обуслов­ленность структу­рами "жизненного мира". К.Мангейм – один из основателей соци­ологии знания, исходивший из "экзистен­циаль­ной обуслов­ленно­сти знания" и стремившийся понять мышление в его конкретной связи с исторической и социальной ситуацией, все же оставлял вне поля социологи­ческого анализа естественные науки и математику и до­пускал существование "свободно парящей", "социально не связан­ной интелли­генции", которая и обеспечивает всеохватывающее по­нимание целостности социально-полити­ческой жизни (См. 1, с.21-24). Итак, весьма распространенная позиция, согласно которой на­ука – это одно, а власть – нечто совсем иное, имеет глубокие фило­софские корни. Да и в названии нашего исследования отразилось понимание науки и власти как двух сущностей, отношение между которыми ограничивается использованием достижений науки инсти­тутами власти, – ведь мы говорим о власти И науке, где союз "и" связывает две разные сущности.

Эта позиция предполагает специфический гносеологи­ческий подход к анализу научного знания, которое или по своей сути, или по своим некоторым формам объявляется ценностно нейтральным, объективно истинным и чуждым отношениям власти. Вместе с тем эта позиция связана и со специфической трактовкой власти, кото­рая отождествляется со структурами государства, с государствен­ными и юридико-правовыми институтами. В соответствии с этим проблема отношения науки и власти трактуется как отношение на­уки и государства. Отождеств­ление власти с государст­венной властью и сведение всего круга проблем к проблеме отношений госу­дарства и науки характерно для социологии науки, где эта пробле­матика занимает важное место. Все такого рода отождествления и редукции неадекватны реальному существо­ванию науки и цивили­зации XX века. Однако и отождествление власти с государством, и сведение научного знания к теоретическому знанию основываются на специфической модели взаимоотно­шения государства и науки – модели использования или институтом науки государст­венных ин­ститутов, или же, наоборот, институтами государства результатов научного знания. И для того, и для другого случая характерна мо­дель использования одной инстанции другой, модель превращения другой инстанции в средство своего существования и развития. Так, для мыслителей XIX века главенствую­щей была модель использова­ния государства в качестве средства развития науки. Ей отдавали приоритет такие мыслители, как Шиллер, Фихте, Шеллинг, Шлейер­махер. Она составляет средоточие предложенной В.Гумбольдтом реформы университетского образования в Германии, позднее осу­ществленной. Известно, что Гумбольдт усматривал цель универси­тетского образования в приобщении к чистой науке, обиталищем которой является университет. Побудительный мотив к образова­нию, согласно Гумбольдту, заключается в бескорыстном, неутили­тарном поиске истины. Свобода – условие для научной деятельно­сти, а назначение университета – в формировании свободного граж­данина. Он особо подчеркивал то, что государство не должно вме­шиваться в научную деятельность. Образование и занятие науками относятся, по Гумбольдту, к приватной сфере жизни, в которую не имеет право вмешиваться государство. Государство не обладает ни полномочиями, ни административным аппаратом, ни организацион­ной концепцией для того, чтобы руководить системой образования и научными исследованиями. Государство должно самоустраниться от управления научными исследованиями. Оно предоставляет ассигно­вания в форме так называемого глобального финансирования, т.е. без права вмешиваться в их распределение, которое является делом ректората и университет­ского совета. Как мы видим, программа преобразования  университетского  образо­вания, предложенная В.Гумбольдтом и реализованная в первой половине XIX века в Гер­мании, базировалась на специфической модели знания и взаимоот­ношений государства и универси­тета, где государство, представляв­шее власть, оказывалось средством развития научных исследований и образования. Надо сказать, что программа Гумбольдта отражала в своих фундаменталь­ных установках и идеалах ценности и способ существования "университет­ской науки", где преподаватель совме­щал в своем лице функции учителя и исследователя, где научное исследование было эпифеноменом процесса обучения. Идеи Гумбольдта отнюдь не умерли в XX веке. Они были возрождены в ходе перестрой­ки системы немецкого образования после поражения фашис­тской Германии в 1945 г. и были положены в основу той системы управления наукой, которая существовала в ФРГ в первые послево­енные десятилетия.

Тема "наука и власть" намного шире темы "наука и государ­ство". Феномен власти выходит далеко за рамки власти государства, институциональной власти государства. Ведь власть нередко не имеет институциального, а тем более государ­ственно-полити­ческого характера. Ведь в науке говорят о власти авторитета, о властных отношениях внутри научного сообщества, о властных функциях ру­ководителя научно-исследовательской группы и т.д. Все такого рода феномены выходят за пределы власти институтов государства и трудно улавливаемы в социологии науки, отождествляющей власть с государственной властью. Изучение феномена власти и его сопря­женности с наукой – тема не социологии науки, а социальной фило­софии.

 

 

Наука как власть: необходимость нового подхода

 

Первый шаг к тому, чтобы универсализировать феномен власти и сделать вторичным, производным феномен власти государства, сделал М.Вебер. В его концепции социального действия социаль­ность предполагает взаимное признание: притязание господина на власть должно быть признано со стороны того, кто выполняет слу­жебные функции, и наоборот. По его словам, господство предпола­гает взаимное ожидание и взаимное признание: того, кто приказы­вает – что его приказу будут повиноваться, а тех, кто повинуется – что приказ будет исполнен и признан. В этом заключается, согласно Веберу, социальная природа господства, отождествляемого им с вла­стью. Исходным понятием социальной философии М.Вебера было понятие господства, которое для него было тождественно понятию власти. Он вычленяет три типа господства. Первый тип господства – легальное господство, в основе которого лежит целерацио­нальное действие. Оно подчиняется юридическим законам, формально-пра­вовому началу. Этот тип господства осуществляет слой бюрократии, который для Вебера является выразителем компетентности руковод­ства и рациональ­ности управления. Второй тип господства – тради­ционное господство. Оно основано на вере в священность и закон­ность издревле существующих порядков. Этот тип господства по­дразделяется им на два вида – патриархальное и сословное. Для первого вида характерно то, что начальник совпадает с господином, подчиненные с подданными и слугами. Для второго вида этого типа господства характерно то, что господствующий и подчиненный слои представляют собой сословия со своими привилегиями и возможно­стями. Ведущие характеристики этого типа господства состоят в том, что господст­вующее сословие обладает привилегией на господ­ство. Третий тип господства – харизматическое господство, которое основывается на экстраорди­нарных способностях человека, при­шедшего к власти – его пророческом даре, силе духа и слова.

М.Вебер – один из основателей теории социального действия. Для него вся социальность заключена в социальном взаимодей­ствии. Вне ее и помимо ее ничего другого не существует. Государ­ство, институт права вырастают из социального действия, причем из социального действия определенного рода, а именно из целерациональ­ного действия, лежащего в основе легального типа господства. Институт права и государства, по Веберу, нельзя гипостазировать, нельзя превращать в некие безличностные структуры, наделяемые особыми силами, собственной жизнью и подчиненные особым законам. И государство, и право, и все типы господства должны быть выведены из социальных отношений людей, из специфических форм взаимодействий между людьми. В этом заключается  номиналистический подход  М.Вебера к социальной жизни, укореняемой в социальных действиях людей. При таком подходе и наука трактуется совершенно иначе, чем в социальной философии XIX века. Наука вплетена в социальное взаимодействие. Она – лишь момент социального действия определенного типа, а именно целерациональ­ного действия. Это означает, что наука возникает вместе с утверждением универсальности целерациональ­ного социаль­ного действия, составляя его важный компонент и вместе с тем его важнейший гарант. Наука трактуется М.Вебером как способ рационализации социального действия во всех сферах его осуществления – от экономики до психологии. Наука несет на себе печать определен­ного типа господства – легального господства, основывающегося на всеобщности правовых норм и всесилия критерия компетент­ности управля­ющего слоя – бюрократии. Легально-правовое господство находит свое высшее выражение в буржуазном обществе. Поэтому и генезис науки Вебер связывает с возникновением капитализма, ко­торое было подготовлено утверждением этики протестантизма.

Итак, М.Вебер был первым европейским социологом, который осознал фундаменталь­ность феномена власти и вторичность госу­дарственно-правовых институтов. Правда, он отождествил власть с господством, а государство и право – с определенным типом господ­ства. Эта трактовка феномена власти позволила ему совершенно иначе трактовать науку. Она была понята как исторически соци­альный феномен, связанный с определенным типом власти – с легально-правовым господ­ством, в истоке которого лежит целерациональное действие. Несомненная заслуга Вебера заключается в том, что он отказался от сугубо юридического представления о власти, от неоправданного отождествления власти с совокупностью государ­ственно-правовых институтов и аппаратов управления. Феномен власти, тождественный для него феномену господства, отнюдь не совпадает с государственно-правовыми инсти­тутами. Государство и право, согласно Веберу, – лишь один из типов господства, правда, весьма значимый в истории цивилизации, тем более европейской, но все же лишь один из типов. Достоинство концепции Вебера за­ключается в отождеств­лении власти с господством. И вместе с тем в этом отождествлении один из изъянов его концепции, поскольку это отождеств­ление им не обосновано и не оправдано.

В последующем развитии европейской и американской социологии и политологии возникло противостояние двух подходов в объяснении феномена власти. Один из них представлен в институцио­нальной школе (С.Липсет, Д.Ландберг, Р.Дарендорф, Р.Бендикс), которая настаивает на том, что социальная жизнь организована сложной сетью общественных норм и институтов, обладающих собственным существованием, независимым от поведения людей. Второй из них представлен в поведенческом (бихевиоральном) направлении в политологии, в социально-философских концепциях Э.Канетти, М.Фуко, Р.Барта. Отечественные исследователи проанализи­ровали те изменения, которые произошли в европейской и американской социальной философии и которые можно интерпрети­ровать как осознание фундаменталь­ности феномена власти относительно любых политических институтов, раскрыли своеобразие используемых в ней моделей власти (власть как "воля к власти", модель "рынка власти", "игровая модель", где власть – состязание субъектов власти и др.) (2) (3).

Все эти различные модели и концепции отличает прежде всего стремление интерпрети­ровать власть как предельно широкий и уни­версальный феномен политического взаимодействия индивидов. При этом устойчивые, институ­циальные формы власти такие, как госу­дарство, право и др., трактуются как нечто производное от отноше­ний власти, в которые вступают индивиды. Короче говоря, государ­ственно-правовые институты должны быть лишены своего надличност­ного статуса. Они не должны гипостазиро­ваться, превращаться в некие "вне и надсубъектив­ные сущности", обладающие своим осо­бым существова­нием и наделяемые специфи­ческими силами и зако­нами. Социальные институты – не суверенные объекты, это – лишь объективация, отчуждение или способностей и воли к власти, при­сущих индивидам, вступающим во взаимодействие, или сил, дей­ствующих на политическом рынке власти. Главное – необходимо осмыслить сложную конфигурацию множества индиви­дуальных воль, которые вступают во взаимо­действие, концентрируются, сли­ваются, сталкиваются, борятся друг с другом. В ходе этого склады­вается некоторый баланс сил, из которого и возникают устойчивые, институциальные формы власти – право, государство, партии. Так, М.Фуко, подчеркивая, что власть не тождественна институтам госу­дарства и складывающейся системе господства одной части общества над другой, характеризует власть как множествен­ность отношений силы, имманентных той области, в которой они осуществля­ются, как подвижный цоколь силовых отношений, которые в силу своего неравенства постоянно индуцируют состояния власти. Из этого вы­текает иной взгляд на государство, которое "при всем универсаль­ном значении его аппаратов, далеко от того, чтобы заполнить собой всю область актуальных отношений власти" (4, р. 122). И далее: "государство может действовать лишь на основе других, уже суще­ствующих отношений власти. Государство надстроечно по отноше­нию к целой серии властных отношений, которые инвестируют тело, сексуальность, семью, родство, познание, технологии и т.д." (4, р.122). По сути дела, для Фуко власть – поле социального взаимо­действия, поле отношений сил. Для него власть – это не инсти­тут, а игра неравных, подвижных отношений сил. Властные отно­шения не являются чем-то внешним относительно других социальных отношений – экономи­ческих, научных и других общественных процессов. Власть имманентно присуща всем социальным отношениям. Человек не может находиться вне отношений власти, он находится внутри властных отношений. Нет ничего внеположной властным отношениям – некоего социального института власти, Государства, Партии и пр. Существует лишь поле отношений власти а государство – это институци­альная интеграция отношений власти.

В целом ряде общественных наук в XX в. возникли и стали домини­рующими "полевые модели" взаимодействия между индивидами – в психологии теория поля К.Левина, исходным понятием которой является "жизненное пространство" индивида, локализующего в себе его цели, намерения, стремления, силы и фиксирующего различные изменения "системы напряжений" между объектами "поля" и мотивами индивида; в политологии и социальной философии концепции власти как динамического поля соотношение сил, составляющего фундамент социальных институтов (Б.Рассел, М.Фуко, Г.Лассуэл и др.).

Защитники "полевых моделей" в общественных науках не скрывают того, что истоком для них послужили успехи электро­динамики и теории поля в современной физике. Так, Б.Рассел, подчеркивая фундамен­тальную значимость понятия власти, непосред­ственно обращается к аналогии с понятием энергии: "Фундамен­тальным понятием в обществен­ных науках являете власть, в том же смысле, в каком энергия является фундамен­тальным понятием физики... Власть, подобно энергии, следует рассматривать как постоянный переход из любой одной формы в другую, и делом обществен­ных наук должен стать поиск законов таких преобразо­ваний" (5, р. 10).

Какие же последствия имеет для анализа науки превращение власти в фундамен­тальный феномен социальной жизни и "модели поля" в решающее средство исследо­вания в обществен­ных науках? Прежде всего изменилось понимание взаимоотно­шений между наукой и инстанциями власти. В наши дни все более и более осознается то, что отношение между наукой и властвующими инстанциями нельзя трактовать как отношение кардинально отличных друг от друга сущностей, что инстанции власти не внеположны науке, имманентны ей. Тем самым полностью отвергается то ставшее весьма распростра­ненным мнение, что существует некая область научного знания, которая подчиняется механизмам запрета со стороны экономических, юридико-правовых, управленчески-организа­цион­ных и идеоло­гических институтов власти. Знание конституируется в науку лишь на фоне властных отношений, которые вовлекли в реторту власти и самую науку. Власть смогла сделать знание своим объектом лишь потому, что в самом знании существовал властные отношения и утвердилась идеология власти со своими идеалами и целями, ориентирующимися на господство и подчинение. Наука и власть оказались сопряженными друг с другом: властные отношения пронизывают научное сообщество и научное знание. В самой науке можно выявить различные локальные очаги власти отношение "учитель-ученик", "научный руководитель – аспирант "заведующий группой – научные сотрудники" и т.д. Более того, на­ука возникла в XVII веке на базе отношения "учитель – ученик", которое присуще структуре власти в средневековых и новоевропей­ских университетах. Поэтому способы организации университет­ского образования, формы системати­зации знания, представленные в оппозиции "дисциплина – доктрина", и схемы господства и под­чинения, выражающие особенности властных отношений в универ­ситетской науке, оказываются сопряженными друг с другом.

Иными словами, не следует искать группы, которые обладают властью, и группы, которые ее лишены, полагая, например, что по­литики находятся у кормила власти, а ученые удерживаются вне власти. Такая позиция возможна лишь в том случае, если власть отождествляется с государственной властью, и не ухватывается всепронизы­вающий феномен власти и тем более механизм распре­деления власти на каждом этапе сложной конфигурации действу­ющих социальных сил.

Для того, чтобы раскрыть сопряженность науки и власти, вы­явить властные функции науки, понять науку как одну из форм власти, необходимо было найти новые средства исследования науки, предложить новые понятия, позволяющие ухватить единство науки и отношений власти. Одним из таких понятий было понятие "дискурса", заимство­ванное из структурной лингвистики, но полу­чившее гораздо более широкий смысл. Дискурс рассматри­вается не просто как определенная форма выражения, а как речевая комму­никация, речевая деятельность и более того, как символи­ческая практика вообще. При таком весьма широком понимании дискурса он не отождествля­ется с процессом рассуждения, осуществля­ющемся в цепочках логических звеньев – высказываний. Дискурс трактуется как сложная амальгама речевых актов, их интерпре­таций, объектов, различных модальностей символи­ческого выражения, понятий, методов, стратегий и др. Научное знание оказывается в таком случае одним из видов дискурса наряду с литературой, философией, религией, историческим описанием и др. Так, М.Фуко в "Археологии знания" исходит в анализе знания из понятия "дискурса" и отмечает существование различных "дискурсивных формаций" – целостного поля, объединяющего в себе определенное число  высказываний, объектов, типов выражения, тематических решений, понятий и подчиня­ющих все эти компо­ненты единому правилу. Вычленяя формации предметов, модальностей выражения, понятий, стратегий, Фуко подчеркивает, что систему мышления следует определить, исходя из определенной совокупности дискурсов (6, s.42), что научный дискурс конституи­руется дискурсив­ной практикой и не может быть определен лишь посредством своей форма и критерию точности. Научный дискурс может быть определен благодаря включению предметов, которые обсуждаются, типов выражения, которые вовле­чены в действие, понятий, которые используются, и стратегий, ко­торые создаются (6, s.259). Единство всех этих компонентов и со­ставляет дискурсивную формацию науки. Итак, знание Фуко пони­мает как дискурсивную практику, включающую в себя все эти компоненты, как некое поле координации и субординации высказыва­ний, где возникают, определяются, изменяются и используются по­нятия (6, s.262). "Наука появляется лишь в стихии дискурсивной формации и на основе знания" (6, s.262). Позднее, переходя от "археологии знания" к объяснению "генеалогии власти", Фуко про­водит мысль о том, что любой дискурс является элементом или так­тическим блоком в поле силовых отношений, что нельзя допустить существование дискурса власти, с одной стороны, и ему противопо­ложного, безвластного дискурса, с другой. Любой дискурс, в том числе научный дискурс, включен в мобильное поле отношений вла­сти, образует их компонент и не может быть очищен от властных функций и характеристик. Ученый включен в поле силовых отно­шений различных социальных групп, он не может пребывать вне политического пространства власти, не существует в особой "экологической нише" чуждой отношениям власти и не парит над институтами власти, господству­ющими в том или ином обществе. Любой ученый – приверженец господству­ющей идеологии. Приня­тые в обществе на том или ином этапе развития стандарты, клише, образцы, способы выражения так или иначе находят свое воплоще­ние и в научном творчестве, сознательно или бессознательно прони­зывают сознание ученого, поскольку научный дискурс – лишь ком­понент научной практики, характеризующей общество того или иного периода. Ученый не может быть свободным от дискурса вла­сти, какова власть, такова и наука, – и в этом суть позиции М.Фуко.

В отличии от Фуко, для которого любой дискурс – это дискурс власти, другой постструк­туралист – Р.Барт, хотя и подчеркивает первостепенную важность понятия "дискурса", все же отмечает су­ществование в культуре "вне-властных" структур, воплощающих в себе силы свободы и способных преодолеть идеологические стере­отипы и дефетишизи­ровать социальную действи­тель­ность. Р.Барт исходит из того, что дискурс власти, тождественный дискурсу пре­восходства и связанный с "чувством совершенного поступка", "чувством виновности во всех, на кого этот дискурс направлен" (7, с.548), коренится в языке. "Объектом, в котором от начала времен гнездится власть, является сама языковая деятельность, или, точ­нее, ее обязательное выражение – язык" (7,с.548). Называя язык "общеобяза­тельной формой принуждения" (7, с.549), Барт считает, что "язык и дискурс нераздельны, ибо движутся вдоль одной и той же оси власти", "все целиком пространство дискурса регламентиро­вано сетью правил, ограничений, предписы­вающих и карающих норм" (7, с.559). Человек, по мнению Барта, лишен возмож­ности жить вне языка и тем самым вне дискурса власти. Он изначально обречен на подчинение режиму поднадзорной свободы, обречен быть несвободным, поскольку жить и быть свободным от языка и тем са­мым от дискурса власти невозможно. Однако, Барт допускает воз­можность оказаться за пределами власти с помощью литературных текстов. Литература и удовольствие от литературных текстов позво­ляет, по Барту, "расслышать звучание вневластного языка" (7, с.550). Именно в литературе заключены силы, способные преодолеть нивелирующую власть дискурсов. В связи с этим Барт в статьях конца 70-х годов проводит различие между языками и дис­курсами в соответствии с их отношением к власти: "Одни языки высказываются, развиваются, получают свои характерные черты в свете (или под сенью). Власти, ее многочис­ленных, социальных и идеологи­ческих механизмов", "другие же вырабаты­ваются, обрета­ются, вооружаются вне Власти и/или против нее" (7, с.536-537). Первые он называет энкратическими, вторые – акратическими. В этом нельзя не видеть важной трансформации позиции Барта. На­чав с утверждения о единствен­ности и универсаль­ности дискурса власти, Барт позднее выделил особый тип языка, неподвластный дискурсу власти. Тем самым постструкту­рализм, начав с неприятия тезиса о том, что язык есть средство коммуникации, и с утвержде­ния тождественности языка и власти, в конечном итоге пришел к дуализму языков, одни из которых целиком во власти дискурса вла­сти, а другие – вне этого дискурса. Это означает, что постструкту­рализм пришел к различению двух типов коммуникаций, одна из которых находится вне власти, другая же – целиком ей подчинена. Поэтому и научный дискурс, по Барту, не тождествен дискурсу вла­сти: можно вычленить, наряду с наукой как властью, и научный дискурс как коммуникацию, существующую вне власти и не подчи­няющую контролю и манипуляции со стороны власти.

Изучение универсальности феномена власти, анализ науки как дискурса, включенного и сопряженного в отношения власти, в соци­альной и политической философии, в науковедении становится в 70-80-е годы решающим. Так, один из "новых философов" Фран­ции Б.Леви подчеркивает: "Власть – не чуждый обществу элемент. Она составляет с ним единое целое, она формирует его состояния... Власть – это демиург, без которого общество – ничто" (8, р.41-42). Другой – быть может, наиболее ныне известный французский фило­соф – Ж.Деррида отождествляет научный дискурс с властью логоса, языка и мысли. Этот дискурс регламентирует, запрещает, предпи­сывает, ограничивает, исключает. Так, язык математики, по его словам, исключает все, что поддается лишь качественному описа­нию. Язык эмпирических, опытных наук исключает и запрещает любой спекулятив­ный момент. В целом же научный дискурс запре­щает любые ценностные суждения в точном научном знании. Иными словами, Деррида показывает, как в научном дискурсе "задействованы" механизмы власти, которые, основываясь на вы­боре определенных предпочтений, идеалов и критериев научности, обеспечивают оценку одних областей знания как ненаучных, а дру­гих – как соответствующих идеалам научности. Тем самым достига­ется господство одних идеалов научности, например, идеалов точно­сти и доказательности, во всем корпусе знания, и умаление, если не подавление иных критериев научности и сфер знания.

В недавно вышедшей книге С.Ароновица "Наука как власть. Дискурс и идеология в современном обществе", посвященной кон­цепции научного дискурса как дискурса власти, проводится мысль о том, что дискурс языка является способом первичной социализации научного мировоззрения, что наука представляет собой дискурсивную формацию, в которой в настоящее время происходят суще­ственные изменения: возникают новые источники власти такие, как научные лаборатории в промышленных фирмах, научно-производ­ственные объединения, формируется новый контекст производства и распространения научного знания, усложняются функции ученых, включающихся уже в качестве экспертов в состав государственных комиссий и учреждений. Правда, сам Ароновиц уделяет основное внимание взаимоотношениям науки и технологии, рассматривая прежде всего значение власти техники для науки (9). Однако, тот факт, что им проанализи­рованы взаимо­отноше­ния науки и техники за последние сто лет, различные концепции гегемонии техники, техники как идеологии и, наконец, научно-технического дискурса как дискурса власти, свидетельствует о том, что в зарубежной фи­лософии и социологии науки все более осознается включен­ность на­учного исследования в социально-политический контекст с прису­щими ему отношениями власти, что традиционный разрыв науки и институтов власти преодолен, что складываются новые понятийные и методологические средства для исследования статуса и способа существования науки в структурах власти.

Если резюмировать особенности нового подхода, позволяющего анализи­ровать науку как власть, то следует прежде всего отметить подчеркивание фундамен­таль­ности и всюдности феномена власти. С этим связано представление о пластичности науки по отношению к структурам власти. Подчеркнуто говорят о проникновении властных отношений в саму науку – и в научное сообщество, и в социальный институт науки, и в научное знание. Это означает, что властные отношения находят свое выражение в используемых учеными мета­форах, в научном языке, в выборе определенных идеальных объек­тов и объяснительных схем. Можно сказать, что онтология науки, ее "бытийственная" структура целиком определяется волей к вла­сти, если употребить термин Ф.Ницше. Эта мысль по-разному вы­ражается в современной социальной философии: М.Фуко говорит о том, что воля к знанию есть лишь модус воли к власти, Р.Барт отождествляет научный дискурс с языком, а его в свою очередь с дискурсом власти, Ж.Деррида уравнивает научный дискурс с вла­стью логоса, т.е. языка и мысли, С.Ароновиц связывает генезис и развитие науки с гегемонией техники. Но все это – лишь разные ас­пекты отношений власти, которые пронизывают самое науку, раз­ные функции науки как власти, причем зарубежные социальные философы не всегда учитывают то, что происходит наращивание властных функций науки, которые не исключают прежние, а до­полняют их, модифицируя их содержание.

 

 

 

Генезис науки как дискурса власти

 

Идея власти над природой, с которой мы связываем возникно­вение экспериментальной науки нового времени, имеет весьма дли­тельную историю. Власть над природой через знание, знание как путь овладения природой – эта идея отстаивалась многими мыслителями античности. Ее можно найти и в Библии – и в Ветхом, и в Новом завете. Очевидно, на основании этого многие историки чело­веческой мысли связывают возникновение науки то с античной культурой (например, А.Койре), то с ветхозаветной культурой (например, М.Базилевский (10), то с христианской культурой (например, Н.А.Бердяев, который подчеркивал, что "только христи­анство сделало возможным позитивное естествознание и позитив­ную технику" (11, с. 139-140). Однако, знание, с помощью которого в добуржуазных, традиционных обществах достигалась власть над природой, носило тайный, герметический характер и составляло привилегию жрецов. Оно было компонентом ритуала, подчинено его сакральному ядру (12) и обеспечивало господство над природными силами, воздействие на них и получение желаемых результатов.

Генезис новоевропейской науки неразрывно связан с утвержде­нием первостепенной важности магии. Все философы итальянского Возрождения проводили мысль о том, что достижение власти над природой составляет цель познания. Путь достижения господства над природой – натуральная магия, которая выражает собой прак­тическую направленность познания, его действенность и способ­ность человека подчинить силы природы человеку. Все мыслители Возрождения – Т.Кампанелла, Марсилио Фичино, Кардано, Агриппа, Парацельс, Д.Бруно – видели в натуральной магии средство достижения власти над природными телами. Так, Т.Кампанелла, сводя науку к магии, считал, что "пока искусство не становится по­нятным, его всегда называют магией, только потом – наукой" (Цит. по 13, с.331). Он посвящает специальную работу магии – "О спо­собности вещей к ощущению и о магии". В книге "Теология" он дает следующее определение натуральной магии: "Естественная ма­гия есть практическое искусство, использующее активные и пассив­ные силы вещей для достижения удивительных и необычных ре­зультатов, причины и способы осуществления которых неведомы толпе" (14, р.164). Натуральную магию, использующую "удивительно действующие естественные причины", он противопо­ставляет искусственной магии, связанной с практическим примене­нием технических изобретений, механизм действия которых неизве­стен толпе. Примерами искусственной магии для него являются изобретение пороха, огнестрельного оружия, книгопечатания, маг­ните, часов и телескопа. Лишь по мере того, как произведения ма­гического искусства становятся доступными и механизм их действия постигается многими, исчезает таинственный ореол вокруг "магов-изобретателей" и формируется собственно наука, которая в своих истоках сохраняет теснейшую связь с магией, т.е. с практической деятельностью по преобразованию природы.

Д.Бруно на протяжении всей своей жизни живо интересовался кабаллой и магией. Называя магом мудреца, умеющего действовать, Бруно видит в натуральной магии установление связи между "душой мира" и природными телами, которое позволяет овладеть тайнами природы, поскольку Вселенная пронизана духовными си­лами, полна симпатий и антипатий, сокровенного смысла. Пред­ставление о знании как созидании, как способе овладения силами природы, как универсальном средстве власти человека над таин­ственными силами природы формировалось в эпоху Возрождения в контексте магического способа мысли, отдающего приоритет магии как практическому действу, воплощающего в себе всесилие чело­века. Знание, дающее власть над природой, – это свидетельство бес­конечного могущества человека, которому подвластно все и вся. Как говорил Б.Телезио, в будущем "люди не только будут обладать знанием всех вещей, но станут почти всемогущими!" (Цит. по 15, с.295).

Для всех мыслителей Возрождения наука не только способ ов­ладения природой, но и путь построения идеального общества. Раз­виваемая ими концепция магической силы знания оказывается ос­новой не только их натурфилософии, но и их утопического соци­ального проекта. Т.Кампанелла оставил, как известно утопию о "городе Солнца", который управляется Верховным Советом соля­риев во главе с Метафизиком, называемом также Солнце. При нем три соправителя – Мощь, Мудрость и Любовь. Весь образ жизни граждан города Солнца регламентируется правилами, которые со­гласны с требованиями науки. И организация работ, и распределе­ние благ, и деторождение, и быт подчинены контролю и управле­нию со стороны большого числа начальников, основывающихся в своих решениях на рекомендациях науки и ориентирующихся на благо государства. Так, в городе Солнца существует специальный начальник за деторождением, который во имя блага государства и на основе астрологических рекомендаций определяет час и место совокупления соляриев. В городе Солнца человек достигает макси­мального могущества, власть человека над природой и над обще­ственными силами становится здесь безграничной. "В солнечной республике увидят плуги, идущие на парусах, суда, рассекающие воды без помощи мачт и весел; человек изобретает искусство летать по воздуху, распознавать в небесной глубине самые отдаленные звезды и слышать гармонический концерт небесных сфер. Он до­стигнет продолжитель­ности жизни, неизвестной в нашем несовер­шенном обществе. Его жизнь получит возможность достигать двух столетий благодаря спокойствию и регулярности его привычек и в особенности чудесным лекарствам, которые он почерпнет в глубо­ком познании астрологии. В довершение чуда он откроет искусство молодеть после каждого периода в 70 лет" (16, с.174). Социальная утопия Т.Кампанелла неразрывно связана с ренессансной концеп­цией магии, с астральными эзотерическими культами и астроло­гией. Стремление построить будущее общество на основе науки –  одна из наиболее характерных черт утопии Кампанелла (17). В на­уке – путь достижения власти над природными силами. Вместе с тем в самое науку проникают отношения господства и подчинения – все науки подчинены Мудрости, у соправителя, воплощающего Мудрость, в подчинении столько должностных лиц, сколько суще­ствует наук. Над всеми ними господствует Метафизик, духовный и светский глава, решения которого окончательны и обжалованию не подлежат.

Само отождествление правителя-мудреца с Солнцем весьма по­казательно. Эта метафора коренится в новом способе мысли. Еще недавно верховный правитель, обладающий абсолютной властью, уподоблялся перво­двигателю, занимающему высшее место в иерар­хии существ. Так, английский теолог Дж.Норден называл Елиза­вету I перводвигателем Англии. Ф.Бэкон обращается к этому же об­разу в своем эссе "О смутах и мятежах", подчеркивая, что "движения даже видных людей в государстве должны быть подобны движениям под воздействием "perpetuum mobile" (перводвигателя) (18, с.382). Однако, по мере утверждения коперниканской астроно­мии, уравнявшей Землю перед Солнцем с другими планетами, из­меняются и сами метафоры. Ведущей метафорой стало Солнце. У.Гарвей в посвящении королю Карлу I своего труда "Анатомическое исследование о движении сердца и крови у живо­тных" (1628) называет его солнцем и сердцем народов. Известно, что французский король Луи XIV получил титул "короля-солнце". Здесь еще сохраняется идея иерархии и солнце занимает высшее место в этой иерархии. Однако, в этой метафоре скрыта и иная возможность – возможность утверждения равенства. Историки ново­европейской науки делают разные акценты, анализируя эту мета­фору и используемые эпитеты. Так, С.Мейсон в статье "Наука и религия в Англии XVII в." проводит мысль о том, что солнце стано­вится символом высшей власти: "Традицией было сравнивать мона­рхов в их области правления с мозгом в теле или с первым двигате­лем, управляющим вселенной с высоты. Но теперь, когда Солнце оказалось в центре мира, а сердце – в центре тела, они становятся образами и символами власти" (19, р.209). Иная точка зрения у другого автора этого же сборника, известного историка науки К.Хилла. По его мнению, происходит значительная смена не только эпитетов и метафор, но и смысловой сдвиг "Реформация отменила средневековую иерархию церкви и небес, заменив ее непосред­ственным отношением между богом и верующими, которые с точки зрения бога стали равными. Одновременно гелиоцентрическая те­ория и астрономия отменила семь небес и установила равенство Земли с другими планетами перед Солнцем. Гарвей отменил иерар­хию сердца, печени и мозга в человеческом теле, а позже отменил и те жизненные духи, которые ранее были ответственны за движе­ние крови. Все эти новые взгляды на человека и вселенную можно, если угодно, рассматривать как параллель установлению абсолют­ных монархий в большей части Западной Европы, что сопровожда­лось падением светских феодальных иерархий. Т.Гоббс, друг Гарвея, разработал в политической теории доктрину абсолютной власти над сообществом равных индивидов-атомов. Так что для Гарвея, личного медика Карла 1, столь же естественно было сравнить ко­роля с солнцем, как для льстецов Луи XIV называть его "королем-солнце" (19, р.161). К.Хилл обратил внимание на смену метафор-эпитетов, которые использовал Гарвей. Если в 1628 г., в год выхода книги "Анатомическое исследование..." он видит в сердце "основание человеческого тела и образ Вашей королевской власти" (Цит. по 19, р. 160), то в 1651 г., в книге "Исследования о зарождении животных", выпущенной уже после казни Карла I, Гарвей от­вергает мысль о том, что сердце – остов и опора крови, подчерки­вая, что "только кровь дает тепло" всему организму (19, р.161-162). Смена исходных метафор обусловлена многими причинами, в частности, влиянием концепции Гоббса о самодвижении материи и в немалой степени новых идеологических понятий, прежде всего ра­венства свободных земледельцев и ремесленников (См.: 20), новым отношением к труду и профессиональным занятиям как религиоз­ному призванию, утвердившемуся благодаря пуританизму.

Основатель экспериментальной науки нового времени – Ф.Бэкон. Он – яркий идеолог практической ценности и направлен­ности науки. Его основная идея, согласно которой "знание есть сила", подчеркивает, что наука – это средство достижения власти, прежде всего власти над природой, но не только над ней. Наука развивает и приумножает благосостояние и богатство общества и отдельных лиц, "но власть науки намного выше, чем власть над во­лей, хотя бы и свободной и ничем не связанной. Ведь она господ­ствует над рассудком, верой и даже над самим разумом, который является важнейшей частью души и управляет самой волей. Ведь на земле, конечно, нет никакой иной силы, кроме науки и знания, ко­торая бы могла утвердить свою верховную власть над духом и ду­шами людей, над их мыслями и представлениями, над их волей и верой... справедливое и законное господство над умами людей, упрочен­ное самой очевидностью и сладостной рекомендаций истины, конечно же, скорее всего может быть уподоблено божественному могуществу" (21, с. 135). Бэкон связывает с наукой достижение че­ловеком могущества – "два человеческих стремления – к знанию и могуществу – поистине совпадают в одном и том же" (21, с.79). С помощью науки человек начинает повелевать природой, подчинять ее: "власть человека над вещами заключается в одних лишь искус­ствах и науках" (22, с.78). Для управления обществом, для власти над людьми необходимо создать новую науку – науку о человечес­кой природе, поскольку лишь тот, кто раскроет тайны человеческой природы, способен достичь власти над людьми: "тот, кто поймет до конца природу человека... тот рожден для власти" (22, с.293). В этой связи Бэкон предлагает интерпре­тацию мифа о Сфинксе. По его словам, "миф очень тонкий и умный; мне кажется, что он рас­сказывает о науке, и в особенности о ее связях с практикой" (22, с.292). Сфинкс, по Бэкону, это аллегория практически ориентиро­ванной науки. Ведь решение загадок, предлагаемых Сфинксом, – путь получения власти и над природой, и над людьми: "в загадках Сфинкс всегда предполагаются два условия: тех, кто не разрешит их, ожидают терзания духа, тех, кто разрешит, – власть. Ведь тот, кто знает свое дело, тот достигает своей цели, и всякий мастер – повелитель своего творения. Вообще же загадки Сфинкс делятся на два рода: загадки о природе вещей и загадки о природе человека, и, соответственно, в награду за их решение предлагаются два рода власти: власть над природой и власть над людьми" (22, с.293).

Отстаивая программу активного вторжения человека в природу, овладения природными силами и человеческой природой, Бэкон, как показал П.Росси – известный итальянский историк науки, мно­гим обязан магико-алхимической традиции и ренессансной концеп­ции магии (23). Именно влиянием магии объясняются такие мотивы в философии Бэкона, как утверждение, что человек может глубоко изменить природу, преобразовать ее, потрясти до основания, что наука в состоянии обеспечить человеку "бессмертие и вечность" (21, с. 137), что человек подобно богу сумеет достичь полной власти над природными силами и что средством этого является экспери­мент и техника, создающие новую природу.

Известно, что Бэкон выступает как критик схоластической фи­лософии, которая делала акцент на силлогизме как способе позна­ния мира. Цепочка силлогизмов, согласно средневековой схола­стике, охватывает все сущности, не оставляя возможности и места ни для опыта, ни для эксперимента, ни для деятельности человека. Дискурс знания в средневековой схоластике тождественен силло­гизму и ограничивается им. Для Бэкона это отождеств­ление науч­ного дискурса с силлогизмом не приемлемо. Для него научный дис­курс связан с открытием, изобретением, индуктивным опытом, эк­спериментом, целью которых является "познание причин и скрытых сил всех вещей и расширение власти человека над природою, по­куда все не станет для него возможным" (22, с.509). Иными сло­вами, научный дискурс, по Бэкону, связан не с созерцанием сущно­сти вещей, а с научно-техническим преобразованием природы, ос­новывающимся на методическом истолковании и исследовании при­роды. Индуктивная методология Бэкона включает в себя собирание фактов, постановку плодоносных и светоносных опытов, составле­ние таблиц открытия, извлечение общих законов и аксиом и др. Ло­гика научного дискурса, по Бэкону, не может быть отождествлена с логикой силлогистического рассуждения. Это – логика открытия и изобретения, логика опытно-экспериментального исследования, во­площающегося в технических нововведениях.

Ф.Бэкон проводит мысль о религиозном призвании науки. В грехопадении человек утратил господство над природой. "Великое Восстановление Наук", а именно так называется общая, к сожале­нию не осуществленная в полной мере программа и его цикл работ, – это его первый шаг, причем весьма существенный в восстановле­нии власти человека над природой. Многие историки философии отмечали противоречивость взглядов Бэкона: с одной стороны, он энтузиаст опытно-эксперимен­таль­ного исследования природы самой по себе, подчеркивающий, что ее необходимо понять из самой себя, а для этого предварительно очистить разум от различных искаже­ний и идолов, и с другой стороны, он – верующий христианин[1]. Концепция двух книг – священного Писания и книги Природы – принимается Бэконом, но она не позволяет разрешить это противо­речие. Дело в том, что Бэкон отстаивал убеждения милленарианизма – религиозного движения, обещавшего воскресшему чело­веку тысячу лет жизни под непосредственным правлением Христа.

В этот тысячелетний период правления Христа достигается восста­новление знания, которым обладал Адам до грехопадения, и восста­новление языка Адама, обеспечивавшего его власть над природой. Поэтому задача Великого Восстанов­ления Наук направлена на вос­станов­ление того знания природы и той власти над природой, кото­рыми обладал Адам и которые были утеряны в грехопадении. Об­ращает на себя внимание то, что Бэкон нередко не расчленяет слово и власть по слову, что он связывает власть над сотворенным миром с языком Адама, что одной из разновид­ностью идолов, иска­жающих человеческий разум являются идолы языка. Это показы­вает, что в его концепции научного дискурса как дискурса языка власти весьма значима лингвистическая компонента. Он насто­ятельно подчеркивает единство практической и теологической на­правленности знания, отдавая приоритет теологии. Наука, по Бэ­кону, в конечном итоге оказывается служанкой теологии, поскольку возвращение к праязыку Адама обеспечивает власть человека над природой. Этим, очевидно, можно объяснить интерес Бэкона к ин­терпретации античных мифов в трактате "О началах и истоках" и в сборнике "О мудрости древних", полагая, что аллегорическая мысль древних, выраженная в мифах, гораздо ближе к подлинному языку Адама, который необходимо восстановить. Этим же можно объяс­нить его интерпретацию притч и сентенций из "Библии", даваемую в 8-й книге трактата "О достоинстве и приумножении наук". Рели­гиозные мысли, разбросанные по сочинениям Бэкона, его истолко­вания античных мифов и библейских притч оказываются не просто непоследова­тель­ностью реформатора естественных наук и филосо­фии. Будучи поняты как выражение милленарианист­ской уста­новки, эсхатологического ожидания тысячелетнего царства божия на земле, они приобретают иной, гораздо более глубокий смысл. Они представляют собой ту систему отсчета, внутри которой осо­знаются и существо, и цели научного знания. Естествознание обре­тает свои цели, если подчинить его теологической, религиозно-хри­стианской точке зрения. "Пусть человеческий род только овладеет своим правом на природу, которое назначила ему божественная ми­лость, и пусть ему будет дано могущество; пользование же будет направляться верным рассудком и здравой религией" (18, с.79). Основа­тель и энтузиаст новой экспериментальной естественнонаучной методологии не может быть вырван из своего социокультурного контекста, из сложной конфигурации социальных и культурных факторов. И важно то, что теология, возникшая после Реформации, вынуждена была модифици­ро­ваться для того, чтобы дать религиоз­ную санкцию на существо­вание и развитие науки. В свою очередь, конечно, развитие науки способствовало новым религиозным иска­ниям, стимулировало модификацию теологических догм. Это и можно видеть в хилиазме милленариа­нист­ского движения, которое проповедовало восстанов­ление справед­ливости в мирской истории и вместе с тем давало религиозную санкцию научным исследо­ваниям. Более того, хилиазм, присущий милленариа­низму, нашел свое вы­ражение в социальной утопии, которая во многом заимствовала об­разы и символы этого эсхатологи­ческого религиозного движения.

Известно, что социальная утопия была весьма распространена в европейских странах XVII в. Помимо Т.Мора, Т.Кампанеллы соци­ально-утопические сочинения оставили И.В.Андреэ, Ф.Бэкон. Не­мецкий мыслитель Андреэ назвал город будущего Христиано­полем, во главе которого стоит Христос. Вся жизнь христианополитан стро­ится по науке, достижения которой используются во благо горожан. Как мы видим, этот вариант социальной утопии непосредственно выражает мессианские ожидания, распространенные в конце XVI – начале XVII вв. И Ф.Бэкон оставил социальную утопию – "Новую Атлантиду", где милленариа­нистские мотивы представлены весьма отчетливо, например, в описании знамения апостола Варфоломея, жалкой, полной страданий жизни островитян после потопа, в трак­товке науки как активно-преобразующей силы, изменяющей и не­живую, и живую природу, и в отождествлении управляющего ор­гана – Дома Соломона, объединяющего 36 ученых разных специаль­ностей, с религиозным Орденом (18,с.499). Но и для Бэкона наука – опора идеального общества, а Общество-Орден ученых – орган вла­сти и управления жителями Атлантиды. Научные открытия находят свое применение во всех сферах жизни – от горного дела до сел­ьского хозяйства, от аптечного дела до управления.

Сциентистская утопия Бэкона, призванная возвеличить ученых и подчеркнуть роль науки во всей жизни государства, незримыми нитями связана с религиозно-культурным контекстом своего вре­мени, с экстатически напряженными ожиданиями "царства божия на Земле".

Социальные утопии мыслителей XVII века, воплощавшие в себе нередко в религиозной форме чаяния лучших людей своего времени, не оставались только утопиями. Они нашли свое воплоще­ние в научных обществах XVII в. По сути дела, эти социальные утопии были проектами новой организации науки, новых форм со­циальной организации науки и ученых. Они реализовались в про­граммах и уставах, в статутах и деятельности первых научных Ака­демий, сообществ ученых, возникших в Европе именно в XVII в., после создания первых социальных утопий. Так, немецкие ученые Товий Адами и В.фон Бензе задумали создать сообщество ученых по образцу города Солнца Кампанеллы и даже сохранили для него это название. И.В.Андреэ в 1619 г. публикует книгу "Образ христи­анского сообщества", которая излагает программу и устав сообще­ства ученых – Христианской коллегии ("Christianum Collegium"). Это религиозное и одновременно научное сообщество, возглавля­емое Христом, представляет собой Орден, состоящий из 12 членов тайного совета, руководимого тремя наставниками, – теологии, доб­родетелей и наук. Подробно описывая то, чем занимаются ученые разных специальностей, а именно физик, историк, математик, фи­лософ и филолог, Андреэ проводит мысль о громадной мощи экспе­римен­таль­ного естествознания, о превращении человека, вооружен­ного знаниями, в соперника творца мира земного.

Отечественное исследователи обратили внимание на то, что существует близость между его социальной утопией в "Описании общины христианополитан" и его проектом христианского объединения ученых (См.: 24, с.220-230). Столь же явная близость суще­ствует между утопией Бэкона, изложенной в "Новой Атлантиде", и его проектом новой организации науки в "Соломоновом Доме". Эти проекты научного сообщества были реализованы в жизни. Андреэ создает в г.Кальве христианское общество, близкое Академии деи Линчей ("рысьеглазых"), основанной в 1603 г. в Риме Ф.Чези. Христиан­ское научное общество просуществовало, правда, весьма не­долго, но послужило истоком и образцом для формирования Й.Юнгиусом – одним из    последователей Андреэ "Исследовательского общества", или "Философской коллегии" в Ростоке в 1622 г. Деятельность этого общества была тайной, в тайне держалось и число членов, и их список, что вполне соответст­вовало правилам эзотерических религиозных культов и магико-гермети­ческого истолко­вания науки.

Проект Соломонова Дома, предложенный Бэконом в "Новой Атлантиде" был осуществлен уже после его смерти – 28 ноября 1660 г. 12 известных в то время ученых Англии на своем собрании приняли "Меморандум" о решении создать "Коллегию для развития физико-математи­ческого эксперимен­таль­ного знания", которое позднее получило название "Лондонского королевского общества". Среди его основателей химик Р.Бойль, математик Д.Уоллис, эконо­мист У.Петти, физик Д.Годдард, Р.Гук, математик У.Броункер, астроном К.Рен, физиолог У.Крун. Бессменным секретарем обще­ства был Г.Ольденбург (до 1677 г.). В 1663 г. членов общества было уже 115. В июне 1662 г. король подписал хартию, согласно которой общество становилось королевским учреждением, а король объяв­лялся "основателем и патроном" общества. В 1663 г. был принят Устав общества. И в программе, и в уставе королевского общества нашли свое отражение идеи Бэкона. Более того, первый период де­ятельности этого общества обычно называют бэконианским в отли­чие от ньютоновской эпохи. Один из первых историков Лондонского королевского общества Т.Спрат в своей книге –апологии общества сравнивает Бэкона с библейским Моисеем, поскольку он вывел лю­дей к "истинному пределу земли благословенной, земли обетован­ной" (26, с.61). В программе Общества, очевидно, подготовленной Р.Гуком, так определялись его цели: "Развивать посредством опы­тов естество­знание и полезные искусства, мануфактуры, практи­ческую механику, машины, изобретения, не вмешиваясь в богословие, метафи­зику, мораль, политику, грамматику, риторику и логику" (26, с.51). На своих собраниях члены Общества занимались прежде всего обсуждением опытов, проводимых учеными тут же, или же сообщений об опытах, проведенных вне стен собрания и проверя­емых учеными. Опыт за опытом, наблюдения за наблюдениями – такова деятельность Общества в первый бэкониан­ский период (до 1671 г. – года принятия в члены Общества И.Ньютона). Первый секретарь Королевского Общества Г.Ольденбург так сформули­ровал цели общества: "культивировать знание о природе и о полезных ис­кусствах с помощью наблюдения и эксперимента и расширять его ради обеспечения безопасности и благососто­яния человечества. Таковы границы деятель­ности британской ассамблеи философов, как они определены королевской Хартией, и ее члены не считают воз­можным нарушать эти границы" (27, р.58). Устав Общества опре­делял порядок принятия членов общества, присягу, характер орди­нарных собраний, порядок проведения опытов, выборы совета и его функции, права и обязанности руководящих лиц общества – прези­дента, казначея, секретаря, кураторов, печатников, специально ого­варивались правила исключения из числа членов общества. В 1664 г. внутри Общества формируются ряд отделений, или "комитетов" – механики, астрономии, оптики, анатомии, химии, агрономии, истории ремесел, а также комитетов по сбору и описа­нию всех сделанных наблюдений о явлениях природы и всех произ­веденных опытах, комитете по корреспон­денции. Даже в структуре Общества и названиях его комитетов чувствуется влияние методо­логии Бэкона. Хотя Королевское общество существовало под патро­нажем короля, оно было независимым: оно само принимало реше­ния о членстве, его финансы складывались из взносов, уплачива­емых членами Общества, и пожертвований благодетелей.

Лондонское Королевское Общество, постоянно испытывая фи­нансовые затруднения, вынуждено было ослабить правила приема своих членов. Уже в самом начале в список Общества включались лица, не имевшие никакого отношения к науке, но пользовавшиеся влиянием в королевском дворе. Среди членов Общества, которых в 1675 г. было 225, было немало представителей знати, военных, юристов, политиков, вступивших в него вместе с королем. Позднее в него входят представители "частных профессий" и его большин­ство составляют свободные и независимые "джентльмены", имевшие собственные источники дохода и не получавшие за научные исследования никакого вознаграж­дения.

Многие историки науки (например, М.Кроссленд) противопо­став­ляли способы организации и традиции в науке, существовавшие в Англии и Франции. Для английской науки характерны независи­мость науки от государственной власти, в то время как для Фран­ции – различные меры правительст­венного контроля и поддержки научных исследований. Действительно, формы организации науки в этих странах различны. В английской науке важнейшую, если не центральную, роль играли ученые, занимавшиеся наукой или по совместитель­ству. или любительски. Эти ученые создали Лондонское Королевское Общество. Их было немало и в последующие столетия. Так, в XVIII в. среди английских ученых было немало теологов, практикующих врачей, юристов, да и просто любителей научных исследований. Медики и теологи Пристли, Геттон, Бергаве занима­лись изучением электричества, геологией и химией. Известными теологами по своей специаль­ности были герцог Бэкланд (настоятель Вестминстерского аббатства), занимавшийся одновременно пробле­мами естественной истории. Лайель – основатель исторической геоло­гии был по образованию юристом, Т.Юнг – выдающийся оптик начала XIX в. был вместе с тем практикующим врачом, им же был и специалист в металлургии У.Уолластон. Даже Ч.Дарвин – основа­тель эволюционной биологии был теологом и медиком.

Само собой разумеется, это – важная особенность науки в Ан­глии, которая нашла свое наиболее четкое выражение в идеологии "джентльменов науки", воплотившейся в программных установках Британской Ассоциации содействия развитию науки, созданной в 1831 г. Наука рассматри­валась здесь как самосознание промышлен­ного общества, как знание нейтральное относительно ценностей об­щества и направленное на применение в технике ради социального прогресса. Как отмечают Д.Меррей и А.Текрей – авторы фундамен­тального исследования, посвященного идеологии "джентльменов на­уки", они "не были озабочены наукой в том современном професси­ональном смысле научного познания как средства к жизни. Их ско­рее интересовала наука как занятие или личное призвание тех, кто обладал  уже финансовым достатком и  обеспеченностью... "Свободный" и "непредвзятый" джентльмен мог с помощью науки найти свое истинное Я в национальной духовной элите" (28, р.ЗЗ). Наука рассматривалась скорее как религиозное призвание, как спо­соб удовлетворения своей любознательности, как путь вхождения в интеллектуальную элиту, чем как профессия. Профессионализация науки, превращение науки в профессиональное занятие, обеспечи­вавшее ученого денежным вознаграж­дением – процесс весьма дли­тельный и его завершение можно, очевидно, связывать со 2-й поло­виной XIX века. В 1833 г. Уэвелл – известный английский философ и методолог индуктивизма впервые применил термин "scientist" и возникают именно в эти десятилетия профессиональные объедине­ния ученых и институты науки. Характеризуя признаки професси­онализации науки, историки науки особо выделяют такие нормы, как 1) интеллектуальная квалификация – приверженность опреде­ленному организационно закрепленному корпусу знания, 2) соци­альная ответственность – принятие ученым обязательств по выпол­нению определенных норм, 3) заработная плата – ожидание денеж­ного вознаграждения, которое не опускалось бы ниже определенного минимума и соответст­вовало бы вознаграж­дению других интеллек­туальных профессий, 4) внутренняя взаимосвя­занность сообщества – чувство корпоративного единства, обнаруживающихся в комплексе социальных и культурных взаимосвязей, 5) авторитет – признание другими профессиональными группами и правительством (См. 29, р.5-6). Эти нормы, которые английские историки науки вычленили на материале Королевского химического института, конечно, могут быть расширены. В частности, в этом списке профессио­нальных норм забыто такое требование, как единство метода, которое, по мнению всех мыслителей от XVII до XX века, определяет единство науки, позволяет провести демаркацию между наукой и не-наукой, с одной стороны, и между различными научными областями или дисциплинами, с другой. Начиная с Бэкона и кончая Гершелем, Уэвеллом, Миллем и Максвеллом в XIX в., английские ученые ус­матривали единство науки в научном методе. Правда, он по-раз­ному понимался и здесь расхождения достаточно велики – от экспе­римента до индукции, от наблюдения до метода математической ги­потезы, но важно подчеркнуть, что научный метод понимался как критерий научности и как способ культурной легитимизации научных достижений: в методе усматривали основу для социокультур­ного признания научных открытий за пределами естество­знания (См.: 30, с.214-216).

Совершенно иной характер носили формы организации науки, способы социальной поддержки научных исследований во Франции. Связь науки с государст­венной властью здесь с самого начала была гораздо более жесткой и явной. В декабре 1666 г. собрание ученых, проходившее в библиотеке короля, учредило королевскую Акаде­мию наук. Протектором Академии король объявил самого себя. Вначале Академия состояла из 16 академиков, которые получали жалованье от 800 до 2000 ливров. Лишь в 1699 г. Академия полу­чила свой Устав, где король был объявлен протектором Академии. Во главе управления делами Академии стояли 10 почетных членов, далеких от науки, но близких двору. Они осуществляли власть ко­роля в Академии. Сам король был наделен большой властью – он не только утверждал результаты тайного голосования новых членов Академии, но и сам избирал из трех кандидатов на вакансию "пенсионеров" лишь одного и на место внештатного академика од­ного из двух, предлагаемых Академией. Король наделил Академию рядом привилегий, наиболее важной из которых было наделение ее правом экспертизы любого технического изобретения. Для того, чтобы получить королевскую привилегию, изобретение должно по­лучить одобрение со стороны Академии. Устав регламентировал дни, часы и характер академических собраний, предоставляемое членам академии время каникул, обязанности президента, секре­таря и казначея. Академия по сути дела превратилась в государ­ственный институт, функция которого в арбитраже, экспертизе и контроле научной и технической деятельности. Степень автономно­сти французской Академии намного меньше, чем автономия Коро­левского Лондонского Общества. Власть короля Франции распро­странялась и на созданное королевское учреждение: он определял сумму, назначаемую на материальна обеспечение Академии (12 тыс. ливров в год до конца XVII в.), определял сумму жалования 20 членов Академии наук, состав членов Академии.

В составе Академии наук были ученые-профессионалы, источ­ником существования которых было академическое жалование. К ним принадлежат прежде всего астрономы Парижской обсерватории (Д.Кассини, Ж.Кассини, Д.Д.Маральди), физики (например, Р.А.Реомюр). Однако, большинство членов Академии наук состав­ляли профессора Сорбонны, Королевского Сада, практикующие врачи, придворные короля. Для них научные исследования и акаде­мическое жалование были побочным занятием и составляло лишь часть, нередко весьма небольшую, их доходов. Из 300 академиков дореволю­ционной Франции большинство имели частную практику. Число академиков и пенсий, т.е. жалования академикам, было ог­раниченным: "Старший получал 3000 ливров, а двое более молодых его коллег делили пенсию старшего, получая 1800-2000 ливров. Академиками становились в зрелом возрасте. Математик Б.Бессе ждал 24 года, чтобы получить свои 1200 ливров и умереть после этого. Л.Жанти ждал 32 года, и лишь в 60 лет его включили в список получающих "пенсию", или академическое жалованье (27, р. 131). Академики преподавали в королевской школе и ботани­ческом саду, были профессорами медицин­ских факультетов универси­тетов, военных школ. Большое число оплачиваемых должностей академики занимали в армии, во флоте. Они были консультантами мануфактур, например, севрской мануфактуры и т.п.

Иными словами, Академия наук была гораздо теснее связана с королевской властью. В ее истории был период, когда в нее был на­значен "комиссар", который призван был следить за тем, чтобы академики не отвлекались на обсуждение бесполезных для промыш­ленности и ремесел вопросов. Научные исследования не стали про­фессиональным делом, а наука не стала профессией. Лишь после Французской революции происходит профессионализация ученых и всего научного сообщества. В 1795 г. вместе с учреждением Инсти­тута Франции все члены научного сообщества впервые стали полу­чать плату за свои научные исследования и не могли отказываться от нее. Плата ранжировалась в соответствии со стажем научной ра­боты; 48 старейшин получали по 2100 ливров, 48 ученых со сред­ним стажем – по 1500 ливров, 48 с наименьшим стажем – 900 лив­ров. В послереволюционной Франции уже не осталось места для ти­пичной в ХVIIVIII вв. фигуре ученого-любителя. Хотя многие ученые совмещали научные исследования с преподаванием, однако, исследо­вание не становится здесь лишь побочным делом преподава­ния. Наоборот, препода­вание проникается научным духом, отра­жает результаты исследователь­ской работы, превращается в про­должение исследований. Это характерно, например, для Гей-Люссака и Био, разделивших курс физики на две части в соответствии с собственными научными интересами (См.27, р. 140-142).

Создание Лондонского Королевского Общества и Академии Франции было по сути дела формированием первых собственно на­учных социальных институтов. Используя возможности, существо­вавшие в условиях абсолютной монархии, наука утвердила себя в качестве достаточно автономного социального института со своими функциями и своеобразной структурой. Именно в рамках этого ин­ститута осуществлялись оценка частных наук, проводимых научных исследований, были определены нормы и критерии научности, в со­ответствии с которыми проводился и контроль за их соблюдением. Наука достигла автономии благодаря тому, что с самого начала она отказалась от вмешательства в другие сферы жизни – религию, мо­раль, политику, философию. Эту черту науки XVII в. Ван ден Дейль называет "культурным и политическим конформизмом институциализированной науки" (31, р.42). Институциа­лизация науки включила ее в политическую структуру общества, давала ей протекцию и поддержку, а ученым – престиж. Успехи науки связаны с этим процессом и вместе с тем с отказом от вмешатель­ства в другие области социальной и культурной жизни, с четкой демаркацией области собственно научных исследо­ваний, которая  определяется прежде всего единым методом и деонтологи­зацией науки, связанной с переходом от метафизически-субстанциа­лист­ского истолко­вания сил к функциона­листско-математи­ческому описанию явлений. Запрет на любые онтологические утверждения и обсуждения вопросов, выходящих за пределы компетенции науки, понятой эмпири­чески-опытным образом, сохраняется на всем протяжении XVII и XVIII веков.

Итак, наука, став социальным институтом, включилась в си­стему властных отношений, существовавших в том или ином обще­стве. Она получала привилегии от инстанции власти, социальную поддержку в разнообразных формах – от финансирования экспеди­ций и научных исследований до создания собственных журналов и изданий. Властные отношения принизывают и самое научное сооб­щество. В нем выделяются инстанции управляющие, руководящие и управляемые, руково­димые. В нем возникает иерархия, ранжирова­ние по уровню компетент­ности, стажа, денежного вознаграж­дения, места в системе управления. Патроном первых научных обществ был король. Превращение науки в одно из государст­венных, на пер­вых порах королевских, учреждений, в одно из ведомств, а науч­ного сообщества в одну из корпораций, одну из Коллегий суще­ственно трансформировало отношения между учеными: они стали опосредованы Уставом, в котором были кодифицированы нормы и идеалы научного сообщества и права, регулировавшие их взаимоот­ношения с институтами власти.

 

 

Наука в демократическом обществе.

Научный дискурс, регулируемый правовым законом.

 

Наука, став государственным институтом, подчинялась всем правовым нормам, которые регулировали жизнь общественных ор­ганизаций и всего общества. Жизнь научного сообщества регулиро­валась специфическими правовыми нормами, изложенными в Уста­вах научных обществ. Устав определяет права и обязанности члена научного общества, придает авторитарный или демократический ха­рактер избираемым им руководящим органам, фиксирует источники финансирования и поддержки со стороны других социальных инсти­тутов. Нормы, зафиксированные в Уставе, имеют общеобяза­тельный характер для всех членов научного общества.

Право как механизм осуществления власти, как совокупность юридически кодифицированных норм имеет грандиозное значение для возникновения и развития европейской цивилизации и куль­туры. Дело не только в том, что право задавало нормы социального поведения и взаимоотно­шений между людьми, но и в том, что оно создавало новый тип общества – общества дисциплинированного. Как заметил Б.А.Кистяковский, "право в гораздо большей степени дисциплинирует человека, чем логика и методология или чем си­стематические упражнения воли... право – по преимуществу соци­альная система и притом единственная социально дисциплиниру­ющая система. Социальная дисциплина создается только правом; дисциплини­рованное общество с развитым правовым порядком – тождественные понятия" (32, с. 101).

Однако нельзя ограничиваться лишь фиксацией дисциплини­рующего значения права. Его роль в формировании социальности не ограничивается лишь этим. Право задает границы человеческого своеволия и тем самым впервые по сути дела формирует свободный характер человеческой воли и действия. Право никогда не было вы­ражением воли господст­вующего класса, – возведенной в закон. Та­кая интерпретация сущности права не учитывала того, что право­вые нормы складываются в результате компромисса и консенсуса между различными заинтересованными группами, всегда существо­вавшими и внутри класса, пришедшего к господству, и внутри класса, ему противостоящего. Кодификация правовых норм в кон­ституциях, в различного рода кодексах, в том числе и в уставах обществ, примиряет интересы многообразных социальных групп, не позволяет общественным силам расколоться и начать защищать свои интересы силой оружия. Тем самым право имеет более широ­кую социальную функцию, чем просто выражать интересы господ­ствующего класса, функцию защиты интересов общества в целом.

Более того. Утверждение права как механизма власти в евро­пейских странах формировало новый способ мысли, нашедший свое выражение в философии. Можно сказать, что формирование мето­дологии науки непосредственно связано с осознанием важности об­щеобяза­тельных правовых норм для общества. Ведь методология науки, которая возникает в философии конца XVII – начала XVIII в., тоже пытается фиксировать общеобяза­тель­ность методоло­гических норм, подчеркнуть значимость единого метода в определении науки. Да и сама методология науки нередко мыслится по образу и подобию права. Можно напомнить в этой связи стремление Кондорсэ подвергнуть все прежние убеждения и предрассудки суду три­бунала Разума, трактовку Кантом критики чистого Разума как суда и законодателя норм теоретического знания, заимствованное из юридического мышления различение формальных и материальных ценностей в аксиологии XX в. (М.Шелер, Г.Риккерт и др.).

Итак, нормативистское истолкование методологии, акцент на общеобязатель­ности, общезначи­мости и универсаль­ности методоло­гических норм, на единстве и единственности научного метода, пре­вращение метода в решающий критерий научности – таковы осо­бенности научного дискурса в XVII – XVIII вв. И эти особенности непосредственно связаны с утверждением права как механизма осуществления демократической власти, как совокупности норм, ре­гулирующих социальную жизнь, в том числе и жизнь научного об­щества. Правовая регуляция социальной жизни обеспечила авто­номность науки как социального института, а кодификация науч­ных норм в методологии и в уставах научных обществ позволила дисциплинировать научное исследование, сопрячь результаты, по­лучаемые разными исследователями, поскольку каждый действует по единому методу, преодолевать разногласия между членами науч­ного сообщества и достигать согласия между ними.

Инстанция власти, которая еще недавно отождествлялась с внешней инстанцией, задающей научному сообществу нормы, пра­вила, что-то запрещающие и что-то разрешающие, обеспечивавшей контроль, цензуру и подавление волеизъявления членов научного сообщества, из внешней инстанции стала имманентно присущей на­уке. Превращение науки в социальный институт означало вместе с тем и подчинение научного сообщества правовым законам. Более того. Вырабатываемые научным сообщест­вом уставные нормы также приобрели характер общеобязательных (в рамках научного сообще­ства) правовых норм, регулирующих поведение членов научного общества, их взаимоотношения, отношения с вненаучными инстан­циями. Зафиксированные в программе научных обществ установки определяли критерии научности и цели исследований. Не трудно увидеть соответствие между целью научных исследований, которая усматривалась в фиксации закона природы, и в регуляции всей со­циальной жизни, в том числе и жизни научного общества, с по­мощью правового закона. Ведущий принцип власти – правовой за­кон, следствием которого является повиновение членов общества. Ведущая цель научных исследований – выявление закона природы. Дискурс власти и дискурс науки оказываются тождественным. Он регулируется нормой закона. Закон становится способом регуляции науки – и как социального института, где центральным становится регуля­ция через правовой закон, и как исследовательской деятель­ности, подчиня­ющейся методологи­ческим нормам, прежде всего в форме универсального закона, фиксирующего регулярности в при­родных явлениях и процессах.

Итак, формирование правового общества совпало с возникнове­нием нормативно понятой методологии и с проникновением право­вых отношений внутрь самого научного сообщества. Между опреде­лением правового общества через правовой закон (а именно с этим связана демократия) и определением научного дискурса через уни­версальный закон существует явная корреляция, а не просто искус­ственная аналогия, Закон можно рассматривать как ту матрицу, ко­торая определяла и структуру властных отношений в европейских обществах с конца XVII начала XVIII вв. и форму взаимоотноше­ний между учеными в научных обществах, созданных уже в этот период, и цель научного исследования.

Однако, дело не ограничивается корреляцией между этими сферами социальной жизни. Существует корреляция между наукой и другими областями социальной жизни, в частности, между науч­ным исследованием и формами экономической деятельности, ле­жавшими в основании европейской цивилизации. Так, немецкий социолог Л. фон Визе еще в 1929 г. говорил об "экспериментальной природе конкуренции", подчеркивая тем самым общность конку­ренции и эксперимента, на котором строилось научное знание. В 1968 г. будущий лауреат Нобелевской премии по экономике Ф.А.Хайек прочитал лекцию под названием "Конкуренция как процедура открытия", где он проводил аналогию между конкурен­цией как механизмом рыночной экономики и научным исследова­нием, открывающим что-то новое. Их объединяет между собой не­предсказуемость результатов, расхождение между тем, что ожида­ется и тем, что достигается, поиск неиспользованных возможностей, дух инициативы и предприим­чивости, риск. "Своеобразие конкуренции заключается в том, что в конкретных ситуациях, когда она значима, ее действие не может быть проверено, а может быть лишь засвидетельствовано тем фактом, что рынок будет выигрывать при сравнении с любыми альтернатив­ными социальными механизмами. В этом общность конкуренции с научным методом: преимущества принятых научных процедур также никогда не могут быть доказаны научно, а могут быть лишь продемонстрированы повседневным опы­том показывающим, что в общем и целом эти процедуры лучше, чем альтерна­тивные подходы, приспособлены к подтверждению на­ших ожиданий" (33, с.7). Хайек отмечает, конечно, отличия между конкуренцией и научным открытием. Если наука ориентирована на открытие всеобщих законов, представляющих собой регулярности событий и процессов, то конкуренция есть метод открытия конкрет­ных фактов, имеющих значение лишь для временных целей. Важно одно – то, что Хайек выявляет определенную общность между на­правленностью научного знания, понимаемого как деятельность от­крытия, и природой конкуренции, позволяющей достичь новой ин­формации о конкретных фактах, продуктах труда и пр. Поэтому отнюдь не случайно то, что возникновение правового общества в Европе совпало с утверждением конкуренции как механизма ры­ночной экономики и с рождением науки. Более того. Не трудно за­метить явную корреляцию между победой конкуренции, утвержде­нием нормативно-правовой регуляции общественной жизни и фор­мированием нового типа научного дискурса – дискурса, ориентиру­ющегося на выявление закона и отождест­вляемого с научным от­крытием. Это все моменты единого целого – нового типа цивилиза­ции, складывающейся в европейских странах в XVII – XVIII вв.

Социальная демократия связана не только с правовой регуля­цией общественной жизни, но прежде всего с разделением властей – законодательной, исполнительной, судебной. Правовые нормы, ко­торые действовали в абсолютных монархиях, были существенно деформиро­ваны соединением различного рода властей. Развитие евро­пейской цивилизации как раз и шло к разделению властей, ко все большей автономи­зации различных структур власти. Да и в самой науке как социальном институте по мере демократизации социаль­ной жизни европейских стран начинает осуществляется процесс разделения властей – вычленение инстанций законодательно-норма­тивных и инстанций исполнительных и контролирующих выполне­ние принятых норм. Так, инстанция законодательной власти обычно связывается с общим собранием членов научного общества или Академии. Уже в Лондонском королевском обществе общим собранием формируется Совет, который наделяется функциями исполнитель­ной власти в период между общими собраниями. В наши дни в большинстве научных обществ и Академий существует Пре­зидиум, Секретариат, а при них управление делами. Управление научными обществами в наши дни весьма усложняется. Складыва­ется нередко иерархическая, бюрократически командная система организации науки с громадной армией администраторов. По некоторым данным в наши дни в США на десять ученых приходится 6 административно-вспомогательных работников, в то время как в СССР – 50, а в Академии наук СССР – 37 (34, с.5). Система управления наукой, сложившаяся в СССР, – пример невиданно разросшейся бюрократической системы, чуждой демократии. Однако, и демократия предполагает формирование в науке властных структур, их функциональное разделение, постоянную диверсификацию связей научных исследований со структурами власти.

Нельзя не заметить существенных различий в организации науки в разных странах. Так, для Франции традиционно велика доля государственного вмешательства в науку. В последние годы го­сударственное воздействие на науку даже усиливается. В 1984 г. со­здается Министерство по науке и технологии и централизованная система принятия решений в сфере науки и техники, субсидирова­ния научных исследований и управления ими. В это Министерство входят Национальное агентство содействия научным исследованиям, Агентство по информации, Государственное Управление по исполь­зованию новых источников и экономии энергии. Национальное бюро метрологии, Центр анализа перспектив и банк данных по про­блемам науки и техники. В отличие от Франции в США не суще­ствует единой системы управления наукой. Связи между научными исследованиями и структурами государственной власти здесь гораздо более разнообразны и имеют тенденцию к увеличению своего разнообразия. Прежде всего в бюджете США нет единой сводной статьи о расходах на научно-исследо­ватель­ские разработки. Каждое правительст­венное ведомство включает такие расходы в общую за­явку на предстоящий финансовый год через комитеты и комиссии, создаваемые в правительст­венных органах. В палате представителей создан Комитет по науке и технике (SТС), в сенате – Комитет по торговле, науке и транспорту (ССSТ), при библиотеке Конгресса создана исследовательская служба Конгресса (CRS). В общем уп­равление наукой осуществляется в США более 40 федеральными агентствами и ведомствами и около 20 комитетами сената и палаты представителей. Правительственное управление наукой осуществля­ется советником по науке, который одновременно является главой Управления по научной и технической политике, созданного и в 1976 г (OSТР), межведомст­венной консультативной комиссией по науке, технике и технологии, Федеральным координа­ционным сове­том по науке, технике и технологии. Президентским Советом по науке и технике. При различных министерствах сформированы спе­циальные комиссии и лаборатории по анализу науки и техники в соответствующих областях. Следует подчеркнуть, что функции этих властных структур почти полностью ограничи­ваются консультиро­ванием и анализом предлагаемых проектов. В США найдены меха­низмы преодоления монополии в науке и концентрации процесса разработки научной политики в узком кругу экспертов и представи­телей власти, принимающих окончательные решения. Система вла­сти в американ­ской науке весьма диверсифици­рована, включая в себя наряду с федеральными органами органы управления отдель­ных штатов, в университетах, в частно-промыш­ленном секторе и внутри фирм. Сама система научно-исследо­ватель­ских учреждений также весьма разнообразна и включает в себя различные независи­мые лаборатории и институты в университетах, промышленные ин­ституты, частные контрактные институты, неприбыльные научные лаборатории и центры. В США созданы и профессио­нальные объе­динения ученых и инженеров с высоким уровнем независимости и автономности в источниках финансирования. Среди них Наци­ональная Академия науки, Национальная академия технических наук. Национальный институт медицины.

Современная наука существует в правовой системе. В свою очередь правовая система, представленная в демократической вла­сти, нуждается в науке, в научном обосновании своих норм, в на­учной критике социальных предрассудков и мифов, использует на­учные данные и методы при решении правовых проблем. Эта вза­имообусловленность права и науки составляет центральный прин­цип одного из вариантов либерализма, ориентирую­щегося на науку и превратившего науку в универсальную ценность цивилизации и культуры. Этот тип либерализма можно назвать сциентист­ским либера­лизмом, которому в экономи­ческой жизни соответствует рынок, а в социально-полити­ческой жизни – демократи­ческая форма прав­ления, регулируемая правовыми нормами. Идеология сциентистского либерализма имеет длительную историю от Дж.Ст.Милля в XIX в. до защитников "открытого общества" в XX веке (К.Поппер, Г.Радницкий и др.). Причем все представители этой идеологии видят в науке силу, которая позволит рационали­зировать все сферы общественной жизни, оптимизировать экономику, наци­ональные отношения, преодолеть спонтан­ность социального разви­тия и достичь высокого уровня оптимальной организации общества. Так, известный биолог К.Пирсон в книге "Грамматика науки" (1892 г.) писал: "Я утверждаю, что стимулирование научного ис­следования и распространение научного знания через усиленное на­саждение научных навыков мышления приведет к более действен­ной гражданственности и укреплению социальной стабильности. Умы, подготовленные к использованию научных методов, с мень­шей вероятностью будут склонны руководствоваться простым зовом чувств или слепыми эмоциональ­ными побуждениями совершать акты, которые в конечном счете могут привести к социальной ката­строфе" (35, р.9).

Уверенность в том, что наука имеет фундаментальное значение для демократи­ческих обществ, а в самой науке весьма значим на­учный метод сохранилась и в первой половине XX века, когда в Европе возникли и крепли тоталитарные режимы, отвергавшие науку и выдвигавшие в центр культуры или расовый, или классовый миф. В конце 1940 г. журнал "Нейчур" опубликовал статью "Культурное значение научного метода", где проводилась мысль о фундамен­тальном значении науки для демократии: "Формирование облика науки фундамен­тально важно для сохранения науки, а трансформа­ция содержания и методов поощрения такого формирования, не ог­раничивающегося простым перечислением научных фактов, явля­ется одной из насущных проблем современного образования. Судьба демократии связана с распространением научного подхода, и это более важно, чем даже участие науки в решении непосред­ственных практических проблем, поскольку научный метод – единственная гарантия возможности существования общественного мнения, в до­статочной степени разумного в современных социальных условиях" (36, р.817). Но именно в этот период – в период осуществления про­екта по созданию атомной бомбы, начавшего реализовываться в США, Англии и СССР, возникают новые по своему характеру от­ношения между наукой и системой государственной власти. Про­изошло усиление государственного влияния на научное сообщество, научные исследования, научные общества, с помощью финансовых и юридических средств через различные каналы и процедуры при­нятия решений осуществлялся контроль за исследовательской де­ятельностью. Этот контроль обеспечивается с помощью установле­ния приоритетов в научной сфере через механизм распределения ресурсов, финансов, инструментария. После 1945 года можно гово­рить о политике в области науки, которая направлена на развитие научных исследований и на практическое использование ее резуль­татов. Государство через аппарат управления наукой нередко непо­средственно ставит перед научными учреждениями актуальные с социальной и политической точки зрения задачи. Вместе с тем наука оказывает воздействие на механизм принятия решений в прави­тельстве, которое стремится обосновать свои решения с помощью экспертов-ученых. Ученые выступают уже не просто в качестве эк­спертов, но и в качестве консультантов правительств.

В современной социальной философии существуют две различ­ные программы в объяснении взаимо­отно­шений науки и государ­ства. Одна из них настаивает на том, чтобы наука была независима от государства. Так, авторы одного из сборников, выступающие против идеоло­гически ангажиро­ванных исследований, анализируют политический вызов науке. Г.Радницкий проводит мысль о том, что условием "сохранения и совершенство­вания открытого общества яв­ляется уважение к истине и, что касается науки, методология, ко­торая приобретает смысл благодаря этому понятию науки" (36, р.44). Х.Ватрин считает, что в совершенство­вании знания "важнейшим шагом является обеспечение свободы конкуренции на рынке идей, т.е. сохранение свободы мышления с помощью учреж­дений, защищающих эту свободу" (36, р.25). В.Беккер подчерки­вает, что "наука в соответствии с прогрессивной концепцией сво­боды политического либерализма, должна быть в принципе сво­бодна, независима от государства" (36, р.182).

Вряд ли та идеология, которая развивается в этом сборнике и которая делает акцент на независимости науки от государст­венной власти, отражает существующие в современном обществе взаимоот­ношения науки и государства. Гораздо более адекватно отражает эти взаимоотно­шения другая программа, представленная в ряде концепций социологии науки и подчерки­вающая факт политизации научных исследований. Одна из этих концепций, делающая акцент на ангажированности науки, ее вовлеченности в социально-полити­ческие, властные отношения, – так называемая критическая фило­софия науки, развиваемая Г.Маркузе, М.Хоркхаймером, Т.Адорно.

Обращая внимание на политизацию науки, критическая философия науки рассматривает науку как культуру инструмен­тального разума и потому она служит любым целям, вынесенным за сферу ее соб­ственной ответственности. Наука и техника и интерпрети­руются ими как инструментальная идеология.

Другая концепция, развивавшаяся в русле программы политизации науки – концепция социологии науки т.н. Штарнбергcкой группы. В нее входили Г.Беме, В.Деле, В.Крон, В.Шефер. Все они объединялись в институте им. М.Планка по исследованию научно-технического мира (Штарнберг, ФРГ). Основная идея этой концеп­ции заключается в том, что наука, по их мнению, все более служит внешним целям. Внешние, социальные, экономические, политические цели интериори­зуются наукой, превращаются в руководящий мотив исследования. Этот процесс представи­тели Штарнбергcкой группы называют финализацией науки, т.е. процессом подчине­ния научных исследо­ваний некоторым конечным целям. Это означает, что в развитии науки уменьшается вес внутринаучных факторов) таких, как методологи­ческие регулятивы, рост теоретического знания, и увеличивается значение тех приоритетов, в решении которых заинтересовано общество. В качестве примера финализации на­уки они приводят факт т.н. "приемлемой науки", которая, прини­мая политические цели, действует партийно-ангажированным обра­зом, утверждая господствующие в данное время политические силы и их интересы. Другим примером финализации науки служат исследова­ния объектов, выделенных самой наукой, но имеющих важ­ное значение с экономической, военной, медицинской, экологичес­кой точки зрения. Представители Штарнбергской группы отнюдь не отрицали автономности развития научно-теорети­ческого знания, особенно на фазе становления замкнутой теории, однако решающим после становления замкнутой теории и превращения ее в парадигму дисциплинар­ного знания считали процесс финализации науки, т.е. процесс формирования теоретического знания под влиянием внеш­них целей, которые оказываются целевой причиной развития на­учных исследований. Несомненно, что эта социологическая концепция гораздо ближе и адекватно выражает особенности функциони­рования в условиях научно-технической революции и интенсивного взаимосопряжения науки и общества, роста прикладных исследований и разработок и подчинения науки социальным целям, чем те концепции, которые отстаивают идеи науки, свободной от ценностей, и ее управления с помощью демократи­ческих дискуссий и плюрализма каналов политического регулирования науки. Наиболее известным защитником этой концепции является К.Поппер, выдви­нувший концепцию "открытого общества", в котором важнейшее значение имеют плюрализм позиций  и решений, критичность установок и рациональ­ные критерии критики (37, 38, 39, 40, 41).

При всей альтернативности этих программ их объединяет один момент – выделен­ность науки во всей культуре. По мнению защит­ников этих программ, наука занимает в современной цивили­зации особое, высшее место и обладает превосход­ством перед всеми дру­гими формами культуры. Наука является единствен­ным способом мышления, который имеет универсальное значение. Превосходство и исключитель­ность науки обосновы­вается ссылками на значимость научного метода, ценность ее результатов и технических приложе­ний.

В последние десятилетия возникла и развивается новая про­грамма, которую можно назвать программой антисциентист­ского либерализма. Ее наиболее известными защитниками являются П.Фейерабенд, Г.Спиннер. С либерализмом ее связывает идея отде­ления науки от государства, подчеркивание важности и необходимо­сти автономного развития науки. Однако, в отличие от вышена­званных программ Фейерабенд отвергает примат науки в культуре. Наука, но его мнению, не может притязать на особое, высшее положение в свободном обществе. Необходимо разрушить авторитет науки, ее выделенность в культуре. По его мнению, наука пред­ставляет собой не опору, а угрозу демократии, а единственной методоло­гической нормой науки может быть отсутствие каких-либо норм, или принцип "все дозволено". "Свободным является обще­ство, в котором все традиции имеют равные права и равный доступ к власти" (42, с.470). Равные права необходимо представить всем духовным традициям – и мифу, и религии, и магии, и науке. Сво­бодным может быть лишь то общество, которое, по мнению Фейерабенда, исключит чрезмерное давление со стороны одной из тради­ций, не будет представлять особое, высшее место какой-то одной традиции и считать ее более приоритетной, чем все остальные. В этом де существо свободы, демократии и плюрализма. Такого рода программа чревата не только разрушением науки и выдвижением контрнаучных ценностей на первый план, но и утверждением ретроидео­логий, ориентирую­щихся на мистические религиозные культы и синтезирующих их с квазинаукой. Отказ от выдвижения универсальных норм опасен для европейской цивилизации, осно­ванной на науке. Да и сама наука, понятая как совокупность убеж­дений, оказывается скорее идеологией, чем рациональным знанием. Защитникам этой программы хотелось бы напомнить трагический опыт идеологи­зации науки в тоталитарных обществах, ту практику подавления свободы научных исканий, которая была присуща всем тоталитарным обществам XX века (2).

 

 

Альтернативная наука – наука как коммуникация.

 

Было бы неверным отождествлять все формы взаимодействия ученых с властными отношениями, существующими внутри науки и вне ее. В науке есть громадный пласт отношений между учеными, который не поддается замутнению со стороны инстанций власти, – пласт отношений между учеными как равноправными партнерами исследования, диалога, обсуждения, соавторства и пр. В настоящее время все более ясным становится то, что одной из решающих характе­ристик науки является ее коммуника­тивная природа. Ни ход, ни результаты, ни субъекты познания не могут быть отторгнуты от той ситуации общения, в которой осуществляется научное исследование. Каждый элемент познавательного акта и его содержания пронизан, освещен контекстом коммуника­ционного взаимодей­ствия. Познаватель­ный акт обусловлен контекстом общения, где каждый участник коммуни­кации взаимоориен­тирован на общение, каждый акт коммуникации нагружен интенциональ­ными смыслами, уста­новкой на другое равноправное сознание. Наука "соткана" из мно­жества живых диалогических нитей – как со своими современни­ками, так и со своими предшествен­никами. Научное знание оказы­вается направленным взаимо­действием различных актов полагания смысла, его смысл, полагаемый в деятельности каждого из равноп­равных участников коммуникации, размещается на границе с дру­гими смыслами, а взаимопонимание, достигаемое в диалогической коммуникации, есть нахождение на одной и той же исторической плоскости, где каждый предшественник становится современником и равноправным участником диалога. Участие в коммуникации уче­ных приучает их считаться с мнениями других, сообразо­вывать свое поведение и собственное мнение с позицией коллег, искать согла­сие, достигать общей точки зрения. Проникновение в научные ком­муникации инстанций власти означает, что Некто позволяет решать и покорять одной своей волей, фактом наделения его властью. Для любого представителя администра­тивной бюрократии, осуществля­ющей власть в науке, даже консультация с теми, кто уполномочен и призван судить об обсуждаемых вопросах, оказывается разделом власти, что он с трудом может терпеть (43; 44).

Научное исследование, понятое как коммуникативный процесс, представляет собой сложную гамму познавательных актов и вклю­чает в себя "вопрошание" и предвосхи­щение ответа, согласие и воз­ражение другим участникам коммуникации. Передний край науки – это поле взаимодействия многих принципи­ально равноправ­ных со­знании, в котором складывается разноречивое, дифференцированное согласие. Наука, понятая как интерференция актов коммуникации, подчиняется определенным нормам и образцам взаимо­действия уче­ных. Эти нормы и образцы, обеспечивающие устойчивость научного знания, отлагаются в системе дисциплинарного знания и в опреде­ленных идеалах и критериях научности, выявляемых методологией науки.

В истории науки нельзя не заметить противоборства науки как) власти и науки как коммуникации. Формирование новых форм! коммуникации между учеными всегда протекало в конфликтах с прежней системой властных отношений в научном сообществе. В борьбе с прежними формами организации науки ученые выдвигали альтернативные идеалы взаимодействия между учеными, в том числе и альтернативные формы коммуникации. Можно сказать, что, движение "альтернативной науки", существовавшее на каждом этапе развития науки, апеллировало к науке как коммуни­кации равноправных участников исследования, диалога, взаимного обсуждения, постоянно обращалось к тому слою в науке, который не поддавался деформациям со стороны инстанций власти. Таким слоем всегда была наука как коммуникация. Сами же формы этой коммуникации трактовались по-разному – то как диалог, то как "невидимая коллегия", то как неформальное, межличностное обще­ние, осуществляющееся в различного рода салонах, в малых груп­пах, "коммунах" и т.п. Вместе с ростом форм институциа­лизации науки, ростом инстанций власти внутри и вне науки развиваются и формы коммуника­ционного взаимо­действия ученых. Наслаиваясь друг на друга, оттесняясь на периферию и выдвигаясь на первый план, формы коммуникации ученых оказываются тем оселком, на котором зиждется все движение альтернативной науки, вся ее иде­ология, выступающая как контридеология относительно науки как системы власти, как контрдвижение относительно науки как си­стемы власти, как контрдвижеиие относительно институциально организо­ванной Большой науки. Само собой разумеется, в этой иде­ологии много утопического, а в самом факте ее альтернативности заключен исток ее неэффективности. Однако, из этого нельзя де­лать вывод о ее беспочвенности. Движение "альтернативной науки" сосредоточивается на том пласте отношений между учеными, кото­рый играл, играет и будет играть громадную эвристическую роль в научных исследованиях и развитии науки, а именно на научных коммуникациях, на межличностных отношениях между учеными.

Возникновение новоевропейской науки непосредственно связано с обращением к научной коммуникации как фундамен­тальному пласту науки. Как известно, в средние века были созданы специфи­ческие формы институтов передачи знаний – университеты со своей структурой власти, с властными отношениями внутри сообщества преподавателей, с институциально признанной и регламенти­рованной формой общения учителей и учеников – диспутами. Ученый эпохи Возрождения стремится порвать с той формой институциали­зации науки и преподавания, которая осуществлена в средневеко­вых университетах. Он не занимает никакого официального поло­жения в расписанной иерархии должностей ни внутри факультетов, ни внутри университетской корпорации. Все мыслители Возрожде­ния выступают с критикой университета как формы организации общения ученых, с яркой критикой схоластических диспутов и стремятся возродить диалог, т.е. ту форму философствования и жанра научной литературы, которая была развита в античности. Вместо ритуализиро­ванного, тяжеловесного средневекового диспута они выдвигают идеал дружеского общения между единомышленни­ками, посланий друзьям, где нет места церемониаль­ности, этикету, собеседованию между учеными под патронажем короля, князей, вы­сших сословий знати. Эта форма коммуникации между учеными и была названа "Академией", что должно было свидетельствовать о возрождении "Академии" Платона в условиях Италии XV в. Назва­ние "Академия" для носивших совершенно домашний, непринуж­денный, дружеский характер собеседований ученых, энтузиастов, эстетов и государей являлось исключительно гуманистической реминис­ценцией и было введено флорентийскими платониками около середины XV в. "Академия Марсилио Фичино во Флоренции, неаполитан­ская академия Джовиано Понтано, римская – Помпонио Лето, венецианская – Альда Мануцио в эпоху кватроченто, осно­ванная Бернардино Телезио в Козенце академия, академии "della Crusca" и "del Cimento" в эпоху чинквиченто, являвшиеся по ха­рактеру и результатам своей деятельности значительнейшими из академий, сохраняли всегда со всеми прочими академиями демокра­тический и непринужденный характер частной и общественной жизни того времени; они все создавались свободным образом и не имели даже для торжественных случаев ни каких-либо уставов, ни какого-нибудь неизменного церемониала. Образцом при создании таких обществ служила древнейшая академия, т.е. Academia Platonica во Флоренции" (46, с.157-158). В то время как средневековые университеты благодаря единым институциональным нормам приоб­рели авторитарный характер, академии стали той новой формой ор­ганизации научного общения, которая не только поставила в центр демократи­ческие формы коммуникации, но и предоставила возмож­ность для взаимного соревнования и объединения усилий ученых, образованных практиков, гуманитариев, художников. Все это со­здало не просто новую атмосферу дружеской состязатель­ности, но и реальную почву для совместной работы, для развития теорети­ческих исследований и прикладных разработок в механике, архитек­туре, военном деле.

Мы уже отмечали, что научные общества принимали различ­ные организаци­онные формы. Академии в Италии были преимуще­ственно группой единомыш­ленников, находившейся под патронажем двора или какого-то знатного лица. Королевская Академия Франции была департаментом (Коллегией) в государственном аппарате. Королев­ское Лондонское общество было гораздо более открытым уч­реждением, которое руководилось собственным Президентом, однако его патроном на первых порах был все же король. Создание таких институциональных форм организации науки со своим Уста­вом, дисциплинирующими нормами вхождения и исключения чле­нов общества, со своей структурой власти делало весьма устойчивой жизнь ученого, обеспечивало продвижение его по всей лестнице на­учной карьеры. Правда, и здесь нельзя не видеть различий между разными формами организации науки. В эпоху Возрождения все общество, в том числе и научное сообщество, делилось на нобилей и изгнанников. Первые пользовались доверием государя и поддержи­вали порядок, сложившуюся систему власти и существовавшие тра­диции. Изгнанники требовали изменений, изгонялись из общества. Надо отметить, что нобили и изгнанники не были разъединены про­пастью. Многие нобили превращались в изгнанников. Такова судьба Макиавелли, Ф.Гвиччардини, впавших в немилость государя. Еще более трагична судьба Т.Мора, М.Сервета, Д.Бруно. Во всяком слу­чае неформальное, дружеское общение единомышленников, выдви­гавшееся в качестве регулятивного правила внутри академий, не со­здавало прочных, устойчивых отношений между учеными, не пред­полагало никаких гарантий для карьеры ученого, ни для его жиз­ненной судьбы.

Формирование классической науки XVII в. связано с созданием научных обществ. Лондонское Королевское общество возникло из совместных усилий трех групп ученых – кружка ученых вокруг С.Гартлиба, включавшего в себя Д.Дыорт, Я.А.Коменского, Р.Бойля, У.Петти, Б.Уорсли, членов Лондонской Коллегии врачей, прежде всего У.Гильберта и У.Гарвея, проводивших эксперимен­тальные исследования и создавших в 1645 году в Грешэм-колледже дискуссионный клуб, в котором реализовывалась программа Бэкона (2) и, наконец, группа профессоров Оксфордского университета, объединившихся в клуб экспериментальной науки. Все это были кружки единомышленников, проводивших исследования, встречав­шихся для обсуждения опытов и их результатов на общих собра­ниях-сходках джентльменов с философским складом ума. Отноше­ния между этими тремя группами были разными в различные годы. Все они боролись за верховенство, критиковали друг друга, хотя многие из членов этих групп входили не в одну, а в целый ряд та­кого рода объединений, например, Р.Бойль участвовал в деятельно­сти всех трех ассоциаций, а У.Петти даже в шести из девяти суще­ствовавших в то время ассоциаций – коллегий. Их отношения друг с другом и властью принимали нередко драматический характер, в частности, в 1650 году сложилась открытая конфронтация этих групп, которая в конечном итого завершилась созданием Королев­ского общества. Так из деятельности неформальных групп-коллегий возникло первое научное общество, где коммуникация между уче­ными регламенти­руется определен­ными правилами Устава, где создается правящий Совет со своим президентом и управляющей властыо. Научные общества становятся одной из государственных Кол­легий, превращаясь из сообщества философов и медиков в Колле­гию, имеющую государственный статус, привилегии, права и обя­занности.

Еще до создания Королевского научного общества были пред­приняты попытки формиро­вания общеевро­пейской коммуни­кации ученых. Эта коммуни­кация осуществля­лась не непосредственно, а в переписке, в которой сообщались новые результаты научных иссле­дований, выдвигались контраргументы в опровержение точек зрения своих оппонентов, аргументы в защиту своей позиции. Известно, что М.Мерсенн был не только адресатом многих ученых Европы, но и посредником в их переписке, сообщая им о новостях европейской науки и позволяя тем самым им участвовать в дискуссиях и во всей интеллектуальной жизни. Его переписка охватывает 16 томов. Эти попытки создания европейской системы коммуникации ученых, предпринятые в Англии в конце 40-х годов XVII в., привели к фор­мированию "Адресной службы", к выделению специального лица, ответственного за переписку, за распростра­нение универсального знания. В кружке С.Гартлиба был официально назначен сам Гартлиб с годовым окладом в 100 ф.ст. Постепенно на коллегии фило­софов и медиков (Collegium Philosophicum), которые имели своей целью содействовать развитию эксперимен­тального метода в иссле­довании природы, было сформировано Королевское общество, полу­чившее в 1662 г. уставную грамоту (королевский диплом). Те не­формальные отношения, которые сложились в лондонской группе ученых и в оксфордской группе, Р.Бойль – один из видных деятелей английской химии – назвал "незримой коллегией" (2).

Эта "незримая коллегия" европейских ученых отнюдь не умерла вместе с созданием Королевского Лондонского общества. Переписка со всеми европейскими учеными стала одной из важных функций секретаря общества, каким на протяжении 17 лет был Г.Ольденбург. Он был своеобразным посредником-распростра­нителем научной информации, ответственным за поддержание и расширение сети информации. В архиве Лондонского Королевского общества сохранилось более 700 писем европейских ученых к Ольденбургу (49). Объем переписки отнюдь не уменьшился вместе с ос­нованием первого научного журнала "Философские записки Коро­левского общества" (1665). Дело объясняется не только эпистоляр­ными традициями, столь важными для культуры XVII в., но и теми идеалами научности, которые выработала и на которых зижделась классическая наука XVII в. Сам факт неприятия и отказа от дис­куссий связан с новым идеалом ученого, который живет, уклоняясь от общения с другими людьми, отшельника, проникнутого стремле­нием к истине, не осуществимого, если он не будет вступать в по­лемику с другими, с новыми критериями и нормами научности, где опыт и эксперимент оцениваются как лучший судья и гарант ис­тины. Все дискуссии, вне которых, конечно, наука не может суще­ствовать, сместились в переписку. Поэтому и письма ученых этого времени нередко представляли собой целые трактаты, разворачива­ющие свою точку зрения, выдвигающие аргументы в защиту своей позиции и контраргу­менты против иной позиции. Именно пере­писка и дружеское обсуждение проведенных опытов и их результа­тов являются, в соответствии с нормами классической науки XVII века, подлинной коммуникацией между учеными. В ней – выраже­ние "республики ученых", равноправного и демократического об­щения между ними, общения, не знающего границ и утвержда­ющего транснацио­наль­ность научного сообщества и науки.

Создание Королевского общества было связано с регламента­цией переписки, с попытками выработать нормы научных дискуссий и их взаимного общения. В Уставе общества разрешалось вести бес­препят­ственно переписку с обществами и другими лицами внутри страны и за рубежом, однако, подчеркивалось, если переписка не выходит за пределы, необходимые для блага и интересов Королев­ского общества, в вопросах философии, математики и механики. В 1667 г. Секретарь общества Г.Ольденбург вынужден был провести несколько месяцев в тюрьме по обвинению в том, что он передал в письмах сведения за границу, нанесшие ущерб королю и государ­ству (48, р.185-186). Это тюремное заключение во время войны между Англией и Голландией было, очевидно, одной из причин де­сятилетнего перерыва в переписке между Ольденбургом и голлан­дскими мыслителями, в частности, Спинозой. Королевским обще­ством были приняты и нормы научных дискуссий, концентрировав­шиеся прежде всего на терпимости. Один из основателей Оксфор­дской группы Д.Уилкинс писал: "Следует стремится не к уязвле­нию, а к убеждению противника. Если это будет строго соблюдаться во всех случаях и представителями всех сторон, то мы в значительной мере избавимся от раздражи­тель­ности в поисках истины" (19, Р.314).

Итак, "незримая коллегия – это определенный тип коммуни­кации между учеными, коммуникации неформальной, осуществля­ющейся в переписке и ставящей целью обсудить свои работы, обес­печить приоритет, получать сведения об исследо­ваниях других уче­ных. Казалось бы, в науке XX века, обладающей специализирован­ными службами информации и развернутой системой коммуника­ции – от журналов до конференций и симпозиумов, от информаци­онных компьютерных сетей до принтеров – эта форма коммуника­ции должна отмереть. Оказывается, она не только не отмерла, но, наоборот, развилась и занимает свое, причем важное место в си­стеме коммуникации между учеными. Этот тип коммуникации су­ществует в исследовательских объединениях и называется у разных историков науки по-разному – "невидимый колледж", "научная школа", "сплоченная группа", "социальный круг" и т.п. Нефор­мальный характер общения между учеными – главная черта такого рода объединений. "В основе представлений о "невидимом кол­ледже" лежит, видимо, то обстоятельство, что в каждом из наибо­лее активных и соревнующихся друг с другом научных направлений обнаруживается существо­вание особой "внутренней группы". Вхо­дящие в такую группу ученые оказываются обычно в прямом кон­такте с каждым исследова­телем, который вносит весомый вклад в данное направление, не только на националь­ном, но и на междуна­родном уровне, включая все страны, где данное направление полу­чило достаточное развитие. Основной состав группы собирается обычно где-нибудь в приятных местах на узких конференциях. Члены этой группы информационно связывают отдельные исследо­вательские центры. Они пересылают друг другу препринты и от­тиски статей, сотрудничают в исследованиях. Эти лица составляют как бы ядро, объединяя всех более или менее известных ученых ис­следователей данного направления, они оказываются в состоянии контролировать финансирование и лабораторное обеспечение иссле­дований как на местах, так и в национальном масштабе" (50, с.335-336). В этих словах известного американского науковеда Д.Прайса обращается внимание не только на то, что в науке существуют не­формальные коммуникации между учеными, но и на то, что в этой сети неформальных коммуникаций можно выделить ведущую группу ученых, объединенных не столько природой исследуемого объекта, сколько общностью методов исследования. Это – ядро, в которое входят наиболее продуктивные ученые, оказывающие на­ибольшее влияние на исследования в данной области и выбранными методами. "Ядерная группа" внутри "невидимого колледжа" вы­членяется и с помощью социометрических методов науковед­ческого исследования, и с помощью библиометри­ческих методов – взаимного цитирования и соавторства в публикациях. Наряду с "ядерной группой" существует и второй слой участников коммуникации – слой "посторонних", участие которых в коммуникации минимально. Ведущая исследовательница такого рода коммуникаций в науке – Д.Крейн выделила в научном сообществе "невидимые колледжи" по целому ряду параметров, в том числе по социометрическим пара метрам, переписке, обмену препринтами и оттисками, соавторству отношению "учитель-ученик", влиянию на выбор проблем и др. (51 52). Исследования сети неформальных коммуникаций в науке показали их различия в разных научных дисциплинах и вместе с тем выявили их громадную значимость в современной науке (См., исследования Б.Ч.Гриффита, У.Хэгстрема, Н.Маллинза, Д.Коула и др.).

Феномен "незримой коллегии", отмеченный Р.Бойлем, превратился в феномен "незримого колледжа" – сеть неформальной коммуникации между исследователями, которая включает в себя межличностное общение, текущее сотрудничество, соавторство, руководство аспирантами и стажерами, воздействие на выбор проблем и методик, обмен письмами и препринтами, оттисками статей. Иными словами, сеть неформальных коммуникаций в настоящее время гораздо шире, чем общение членов "незримой коллегии", ограничи­вающееся преимущест­венно перепиской между учеными. Характер и уровень неформальных коммуникаций, конечно, различен в странах с разными системами государственной власти. Он максимален в демократических странах, хотя и здесь существуют ограничения связанные с секретностью и запретами, действующими в военно-промышленном комплексе. Совершенно деформированный характер приобретают неформальные коммуникации в странах, где господ­ствовала тоталитарная система власти. Хотя и здесь можно выделить группу ученых, бывших лидерами в своей области (таковыми были в СССР П.Л.Капица, А.Ф.Иоффе, Л.Д.Ландау, Н.И.Вавилов и др.), однако уровень неформальной коммуникации в силу ксенофобии, постоянно нагнетаемого страха вредительства, шпиономании был минимален, ограничивался преимущественно научными сотрудниками и аспирантами, работавшими в одном исследовательском учреждении, международные же контакты советских ученых были разрушены длительное время.

"Незримая коллегия" и "невидимый колледж" – это один из примеров неформальной, межличностной коммуникации межд] учеными, которая выдвигалась ими в качестве альтернативы фор­мальной, институциональной организации науки. В XVIII веке было выдвинуто немало проектов создания ассоциаций ученых – философского, сократического, добровольного содружества "Пантеистикон" Д.Толандом, негосударственных форм организации культуры (Bilding) В.Гумбольдтом, перестройки академических организаций Ф.Шеллингом. В эпоху Просвещения в культурной и научной жизни большую роль играли салоны, особенно в пропаганде достижений наук, в просвещении умов, а также многочисленные ассоциации литераторов, юристов, ученых, которые О.Кошэн удачно назвал обществами свободы мысли (53). Все эти формы "республики ученых" и "республики литераторов" действовали в рамках абсолютной монархии, воплощая в себе поиск новых форм общения между людьми. В.С.Библер, характеризуя эту форму общения в салонах, отметил, что в них нашла свое выражение новая форма общения – "общения с самим собой. Общитель­ности как таковой, легкой, непринужденной, свободной по духу и почти свободной от вся­кого содержания... я беседую "по поводу", спорю, не соглашаюсь, обмениваюсь фантазиями, новеллами, – только что сочиненными и тут же позабытыми, – я сталкиваю в своем сознании неопределен­ные мысли, различные нравственные оценки; я гармонизирую эти произвольные продукты моей фантазии, я удерживаю их – свои мгновенные создания – от столкновения, от непримири­мости, от угрюмости и фанатизма... Я человек хорошего вкуса, я – просвещен­ный человек" (54, с.170). Действительно, такого рода общение су­ществовало прежде всего в художественных салонах, салонах "просвещенного вкуса". Но было бы неверным все салоны сводить к такого рода салонам. Они сыграли большую роль в пропаганде иде­ологии Просвещения, в подготовке Французской революции. Да, действительно, во многих салонах господствовал дух гедонисти­ческого легкомыслия, скептицизма, вседозволенности, придворно-светского пустословия. В противовес картезианскому аскетизму здесь царствовал дух развлечения, где не было нужды ни в Боге, ни в ко­роле, ни в заботе о своих делах. Салоны, среди которых наиболее известны были салоны мадам Жоффрен, мадам дю Деффон, мадам Тансен, мадемуазель Леспинас, Гольбаха и мадам Неккер, культи­вировали дух свободы, которая, по словам О.Кошэна, носила сугубо негативный характер, превратилась в свободу отрицания всех мо­ральных устоев – веры, авторитета, традиций, опыта, уважения к власти, объявленных предрассудками (55, р.60). "Республика лите­раторов, философов, юристов", царствовавшая в салонах, масонских ложах, столичных и провинциальных обществах, третировала веру как абсурд, традицию как принуждение, опыт как помеху. Она осуществила, по мнению О.Кошэна, разрушение разума, подчи­няясь масонским ложам, законодателям моды – энциклопедистам и объединяя скорее индивидуалистов, готовых выступить против кого угодно – против духовенства, двора, своих идейных противников, чем подлинно свободных ученых (55, р.59). В этой характери­стике много верного. Однако, не следует забывать то, что салоны и ложи, число которых в дореволюци­онной Франции достигало более 700 и в которые входили Мирабо, аббаты Грегуар и Сийес, Бриссо, Кондорсэ, Дантон, Дюмулен, Марат, Шометт, Робеспьер (56, с.94-95) подготовили идейно французскую революцию, выдвинув и поддер­жав идею бессословного общества. Не следует забывать и то, что многие салоны были центрами общения образованных людей своего времени. Некоторые из них сохранились и после революции. Так, наиболее интересными во всем Париже были салоны Кювье – ве­черние собрания выдающихся ученых Европы, художников, писате­лей, с которыми запросто мог побеседовать любой приглашенный. По описанию К.Пфаффа, "ничто не изгонялось из этого круга, кроме зависти и злословия. Вся Европа была здесь представлена. Быть допущенным сюда значило видеть человеческий разум во всем великолепии, и иностранец поражался присутствию здесь самых знаменитых людей Европы и возможности беседовать запросто с принцами, пэрами, дипломатами, учеными и самым великим чело­веком, который принимал их с той же приветливостью, как и молодого студента с пятого этажа соседнего дома. Его мало заботило, в каком направлении развивается их талант, мало занимало их богат­ство и семья. Будучи выше всякой национальной ревности, он ува­жал одинаково все то, что было достойно восхищения. Он спраши­вал, чтобы научиться, как будто он простой студент" (57, р.48).

В неформальном общении в салонах и обществах не только со­общали последние литературные и научные новости, но и формиро­вался дух заинтересо­ванного научного искания, новые научные ориентации, воспитанные на культе знания, разума, опыта, эксперимента. Конечно, научная работа предполагала уединение, напряженный труд, сосредоточение усилий воли, мысли, воображения. Она проходила, естественно, за пределами салонов и свободного мнения в обществах. Но и без этого наука не может существовать; также, как без целенаправленного исследования.

Критика науки и ее включенности в систему власти в XIX веке осуществлялась с двух сторон – со стороны романтиков и со стороны ученых, принимавших деятельное участие в социальном институте науки, но недовольных формами общения, существо­вавшими в нем. Романтики, обратившие внимание на аналитичность, инструмен­тальность, эмпиричность научного знания, на господство в науке духа пошлости и ростовщичества, подчеркнули коммуника­тивную природу творчества и познания. Так, согласно Ф.Шлегелю, всякое творчество есть "сотворчество" (совместное философствование, со­вместная поэтическая деятельность и т.п.), мир предстает как мно­жество "я", высказывающихся, общающихся друг с другом, любовь, понимаемая как взаимообщение "я" и "ты", оказывается основой духовного существования и центральной темой философ­ство­вания, поскольку даже в одиночестве мы размышляем как бы вдвоем, в любом высказывании скрыт диалог, разговор, собеседование. Ф.Шлегель, Новалис, Ф.Шлейермахер в соответствии с идеалам "сотворчества" выдвинули проект энциклопедии, объединяющей все науки и искусства. Таким изданием должен быть, по замыслу Ф.Шлегеля, его журнал "Европа", обнимающий все науки и искус­ства в "прогрессивно текучей форме", называемый им, также, как и Новалисом, современной Библией (58, с.410). Общение было понято как подлинный фундамент науки и оно обнаружи­вается как в спо­рах, так и в согласии, и даже в замкнутом одиночестве царит, по словам Гете, "чувство величайшей всеобщности" (59, S.101). Од­нако, неприятие романтиками, да и Гете, ведущих концепций на­учного знания XVIII-XIX веков, их стремление возродить или ма­гию, или символическую интерпретацию шифров природы, постро­ить натурфилософию и новую религию привели к тому, что их идеи об универсальности общения прошли мимо ученых и стали импуль­сом в развитии и поиске новых форм общения в религиозных общи­нах, а не в научном сообществе.

Гораздо более плодотворными были импульсы, шедшие от са­мих ученых. В 1830 г. известный английский ученый Ч.Бэббидж выпустил книгу с примечательным названием "Размышление о закате науки в Англии", где обратил внимание на то, что утрачива­ется былая широта и универсальность ученых, возникает узкая специализация, затрудняющая взаимопони­мание и достижение согла­сия, растет разобщенность и отчуждение между представи­телями различных научных дисциплин. Былое коммуника­тивное единство науки оказалось под угрозой, разрыв между наукой и образованием увеличивается (60).

Для преодоления всех этих противоречий и была создана в 1831 г. Британская ассоциация развития науки (British association for the advancement of science). Годичные собрания этой ассоциации, собиравшие большое число слушателей и проводившиеся каждый год в разных городах, были лучшей формой пропаганды науки, про­верки ценности открытий, их оригиналь­ности, ознакомления с осо­бенностями научных методов, пробуждения любознатель­ности у мо­лодых людей, их личного приобщения к научным открытиям. Вме­сте с тем эти собрания сформировали идеал ценностно нейтральной науки, выработали новые критерии научности – единого индуктив­ного метода, медленной кумуляции индуктивных наблюдений, образ науки, редуцированной к физико-математическим наукам, отказ от соображений утилитарных ради науки как средства социально признанного самоутверж­дения и самосознания, достигаемых в процессе объективного исследования и общения в целях постижения Истины (Подробнее см. 30, с.205-231). Неформаль­ное, межличностное общение между учеными различных специаль­ностей, с одной стороны, и между учеными и широкой общественностью, с другой, восполняло те формальные, институцио­наль­ные способы и каналы коммуникации, которые существовали в Лондонском Королевском обществе. Оно дало мощный импульс развитию натуралисти­ческого образования, перестройке преподавания естественных наук и математики в английских колледжах и универси­тетах. Ведущие ученые Англии подготовили сборник статей в защиту научного воспитания "Новейшее образование. Его истинные цели требования". Его авто­рами были М.Фарадей, В.Уэвелл, Д.Тиндаль и др (61). Исходные установки новой программы преобразования всей системы образова­ния естественных наук в колледжах и универси­тетах Англии, про­паганды естествознания были изложены Д.Гершелем в его "Философии естествознания" и В.Уэвеллом в "Философии индук­тивных наук". Гершель подчеркивал, что "знания не могут пра­вильно развиваться деятель­ностью небольшого числа лиц... Оно может быть не приобретает высшей степени достовер­ности от всеоб­щего содействия, но приобретает по крайней мере большое доверие и становится прочнее... По мере того, как число занимающихся отдельными отраслями физического исследования увеличивается и все более и более распространяется в различные страны земного шара, необходимо соответственное увеличение легкости в сообщении и взаимном обмене знаний" (62, с.68, 346). Он предлагает создать це­лый ряд учреждений, способствую­щих развитию науки, издавать месячные и квартальные журналы, своды, рефераты и учебники по определенным отраслям науки.

Однако, развитие науки пошло по другому пути – личное, жи­вое общение между учеными было сдвинуто на периферию, принимало форму "невидимого колледжа" и возрастал удельный вес опо­средованной коммуникации внутри научного сообщества. Эту тен­денцию отметил Ф.Клейн, который, характеризуя науку XIX века, писал: "вместо прежнего живого личного общения между учеными возникает огромная литература, особенно периодическая, устраива­ются большие интернациональные конгрессы и другие организации, стремящиеся поддерживать хотя бы внешнюю связь" (63, с.32). XX век лишь усугубил эту ситуацию – опосредованность научных ком­муникаций резко возросла, массив периодических изданий резко возрастает небывалыми темпами, сеть коммуника­ционных связей все более усложняется и запутывается, а включенность науки в си­стему власти приобретает невиданный размах, связь научного сооб­щества с технократией и политической бюрократией приобрели не­виданный масштаб.

Именно эти тенденции в развитии науки стали объектом кри­тики в контрнаучном движении конца 60-начала 70-х годов, кото­рое оказало громадное воздействие на общественное сознание Ев­ропы и США, изменило восприятие науки, выдвинуло и сформиро­вало новые ценностные ориентации относительно науки. Контрна­учное движение – симптом кризиса науки, прежде всего кризиса ее взаимоотношений с системой власти, подчинения научного сообще­ства технократи­ческим целям. В контрнаучном движении участво­вали различные группы гуманита­риев, ученых-естественников, иде­ологов студенческого бунта. Э.Вайнберг выделил четыре группы критиков науки: 1) разоблачители, подвергающие критике совре­менные формы институциа­лизации науки, ее связь с истэблишмен-том, 2) вдумчивые законодатели и администра­торы, критикующие естественников за отсутствие у них чувства ответствен­ности, поли­тических установок и интересов, 3) технологические критики, под­вергающие критике науку в силу отрицательных последствий ее технического приложения, 4) нигилисты и аболиционисты, усматри­вающие в научно-техническом прогрессе угрозу человеческому су­ществованию (64, р.141-145). При всем многообразии групп изнутри контрнаучного движения общей для всех них являлись неприятие идеологии господства над природой, ее покорения и ориентации науки на окупаемость и рентабельность (65, р.9-15). Контрнаучное движение изначально было связано с попытками сформировать новые ценности и идеалы контркультуры, где на первое  место выдвигался принцип сотрудничества, а не соревнования, живое общение, основывающееся на таких нравственных устоях, как верность, взаимовыручка, дружелюбие, любовь, доброта, гармоничное и ненапряженное существование в противовес идеалу напряженного труда, борьбы за общественный статус, карьеру и пр. Неприятие науки, присущее и студенческому движению, начавшемуся под лозунгом "власть – студентам", "свобода – сейчас", и различного рода религиозным мистическим культам, например, сайентологии, сатгуру, было движимо прежде всего неприятием технократизма, подчинения науки вненаучным властным инстанциям. В студенческом движении сильны были идеи отказа от общественной жизни, проповеди свободного сожительства в коммунах, подчеркивание роли самопознания, самоуглубления в противовес объективному исследованию, недоверие к любым формам организации и рационали­зации в пользу непосредственного общения, причастности, личностных связей, тяготение  к мистическому, оккультному, загадочному. Как отметил один из исследователей студенческого движения Д.Янкелович, до сих пор "власть принадлежала системе идей, которой должно быть отказано в существовании: индивидуализм – эгоизм – манипуляция – изоляция – власть. Ей противоположна другая система идей: общинность – взаимопомощь – заботливость – защита природы" (66, р. 181). В этой новой системе ценностей студенчества, которую Янкелович называет "новым натурализмом" и связывает с руссоиз­мом, важное место занимает добровольное опрощение, отказ от всех привычек, воспитанных комфортом и потребительским обществом, поиск новых, коммунитарных форм общежития, ядром которого оказывается живое общение. Выдвигая новый идеал гуманистичес­кой и эгалитарной науки, идеологи студенческого движения 70-х годов видели в ней путь создания общества солидарности, преодоле­ния научно-технического вторжения в природу и в биологию самого человека, защиты природной среды.

Отождествление науки с технократией, рассмотрение науки как фундамента технократического общества, поскольку технократия "невидима, скрыта и растворена в научном видении мира" (67, р.56) составляет важную черту таких мистических движений, как возвращение к гностицизму Т.Розака, "апокалипси­ческого телесного мистицизма" Н.Брауна, "оккультного нарциссизма" Т.Лири и др. Все контркультурные и контрнаучные движения взывают к межличностным контактам, разрушенным де современной наукой и технологией, к спонтанным влечениям и реакциям человека, к эзо­терическому знанию, к экстазу, к магии, противопоставляя их объ­ективной, аналитической, отчужденной науке. Движение за альтер­нативную науку, контрнаучное движение нельзя смешивать с тем тяготением к алхимизму, астрологии, парапсихологии, оккуль­тизму, которое существует почти во всех странах и усиливается в последние годы. Это – формы псевдонауки, которая нередко сращи­вается с наукой, восполняет ее, использует ее методы, имитируя ее объективность, незаинтересован­ность и пр. Альтернативная наука движима скорее романтическими идеалами создания новой общно­сти человека с природой и с другим человеком. Усматривая в эксплуата­ции природы исток социального угнетения, движение за альтерна­тивную науку может быть понято скорее, как покушение на социальную позицию науки и научного сообщества, на ее власть в обществе, на ее статус в обществе. Движение за альтерна­тивную науку основывается на выдвижении социально-утопического про­екта, предпо­лагая общество "с высокораз­витыми механизмами при­нятия и проверки субъективно полученного знания, общество, при­зывающее к органической, а не механической солидарности, и ко­торое достаточно едино в своих коллективных проявлениях, чтобы работать при помощи естественного консенсуса субъектов, а не с помощью объективного и механического инструментария" (68, р. 14). Обвиняя науку в технократизме, манипуляции природными существами и популяциями, в разрушении целостности исследу­емых объектов, в отчуждении и эксплуатации всего и вся, контрна­учное движение стремится разрушить сложившуюся систему ком­муникаций в науке, ее в связи с общественными институтами. Вы­двигая на первый план непосредственные, личные контакты и усматривая в них основу будущего общества солидарности, это дви­жение было разруши­тельным и по отношению к науке как социаль­ному институту, и по отношению к науке как системе знания.

Однако, было бы неверным видеть в контрнаучном движении одни лишь негативные моменты. При всей своей экстравагантности, оно способствовало обсуждению социально значимых проблем, таких, как наука и власть, место науки в системе власти, властные функции науки. Из него выросли не только новые социальные дви­жения, например, экологическое движение "зеленых", но и ряд на­учных и методологических течений. С контрнаучным движением тесно связано возникно­вение биоэтики в США и странах Европы, экологической этики, новое методологи­ческое направление, которое обычно называют "анархизмом в методологии", а точнее было бы назвать антинормати­вист­ской концепции методологии (П.Фейерабенд, Г.Спиннер). Движение "альтернативной науки" по­ставило во главу угла знание, понятое как коммуникация, как лич­ное общение в противовес науке как власти.

Если подвести итог, то следует подчеркнуть, что наука пред­ставляет собой сложную систему, которая, будучи рассмотрена с коммуникативной стороны, включает в себя как формы самоорга­низации и межличностного общения, так и формы институциональ­ной организации и опосредованного общения. Односторонне делать акцент на науке как системе властных отношений, на включенность науки в систему власти, на властный характер идеологии овладения природой, ее эксплуатации. Но столь же односторонним оказыва­ется и акцент на межличностных контактах ученых, межличност­ном общении внутри научного сообщества, на идеологии гармонии, союза с природой. Если технократизм делает акцент на сопряжен­ность науки с системой власти, подчеркивает властные функции научного знания и науки как социального института, то романти­ческое, контрнаучное движение выпячивает другую сторону науки, а именно существование в ней малых групп, пронизанных отноше­ниями солидарности и живого контакта между учеными. Заостряя одну из сторон жизни науки и научного сообщества, каждая из этих позиций выдвигает свой утопический вариант переустройства на­уки, строит специфический "образ науки". Этот "образ науки" весьма далек от реальной жизни науки, в которой воедино пере­плавлены различные уровни коммуникации – от межличностного контакта до властных отношений внутри научного сообщества. Эти уровни коммуникации, интерфери­рующиеся друг с другом, воспол­няют друг друга, образуют некоторую целостность, в которой каж­дый из них занимает свое, специфическое место и выполняет вполне определенные, но весьма значимые функции: одни – фун­кции управления и инстанций власти, другие – функции самоорганизации и самоуправления научного сообщества. Лишь тоталитар­ная система власти стремится подавить и уничтожить существу­ющие в науке механизмы самооргани­зации и самоуправ­ления, под­меняя их бюрократи­чески-командными методами организации.

 

 

Список литературы

 

1. Огурцов А.П. От социологии знания к социологии науки (20-30 годы XX века). – Современная западная социология науки. Критический анализ. М., 1988.

2. Новые тенденции в западной социальной философии. М., 1988.

3. Власть. Очерки современной политической философии Запада. М., 1989.

4. Foucault M. Power-knowledge. Brighton. 1980.

5. Russel B. Power. London. 1985.

6. Foucault M. Archeologie des Wissens. Frankfurt am Main. 1973.

7. Барт Р. Избранные работы. Семиотика. Поэтика. М.,1989.

8. Levy B.H. La barbarie a visage humaine. Paris. 1977.

9. Aronowitz S. Science as power. Discourse and Ideology in Modern Society. Hampshire. Minnesota. 1988.

10. Базилевский М. Влияние монотеизма на развитие знания. Киев. 1883.

11. Бердяев Н.А. Смысл истории. Опыт философии человеческой судьбы. Берлин. 1923.

12. Огурцов А.П. Дисциплинарная структура науки. Ее генезис и обоснование. М., 1988.

13. Карэн Э. Проблемы итальянского Возрождения. М., 1986.

14. Campanelle T. Magia e Gracia. Roma. 1957.

15. Горфункель А.Х. Гуманизм и натурфилософия итальянского Возрождения. М., 1977.

16. Сюдр А. История коммунизма. СПб., 1901.

17. Штекли А.Э. "Город Солнца": утопия и наука. М., 1978.

18. Бэкон Ф. Сочинения, т.2, М., 1978.

19. The intellectual revolution in the seventeenth century. Ed. By Ch. Webster. London-Boston. 1974.

20. Петров М.К. Научная революция XVII столетия (обзор). – "Методология историко-научных исследований". М., 1978. С.196-261.

21. Rossi P. Fr. Bacone. Della magia alla scienza. Bari. 1957.

22. Фейербах Л. История философии, т.1, М., 1967.

23. Мортон А.Л. Английская утопия. М.,1956.

24. Кудрявцев О.Ф. Идеал ученого сообщества в итальянских академиях XV-XVII веков и утопии. – "История социалистических учений", М., 1984.

25. Балакин В.Д. Ученое сообщество в Германии начала XVII в. – "Культура и общественная мысль", М., 1988.

26. Копелевич Ю.Х. Возникновение научных академий. Л., 1974.

27. The Emergence of Science In Weatern Еurорс. Ed. by M.Grossland. N.-Y., 1976.

28. Morrell J., Thacray A. Gentlmen of science: early years of the Britanic association for the advancement of science. Oxford. 1981.

29. Chemists by professon: The origins and of the Royal Institute of Chemistry. London. 1977.

30. Петров М.К., Косарева Л. Формирование идеала ценностно нейтрального на­учного знания. – "Социокультурные факторы развития науки", ИНИОН, М., 1987.

31. Daele W. van de. The social construction of science: institutialisation and definition of positive science in the latter half of the seventeenth century. – "Social production of the scientific knowledge". Dordrecht – Boston. 1977. P.27-54.

32. Кистяковский Б.А. В защиту права (Интеллигенция и правосознание). – "Вехи", СПб., 1909, изд. М.. 1990.

33. Хайек Ф.А. Конкуренция как процедура открытия. – "Мировая экономика и международные отношения", М., 1989. № 12, с.5-15.

34. Воронцов В. На весах экономики. – "Поиск", № 29/64, 14-25 июня 1990.

35. Pearson С. The grammar of science. London. 1911.

36. Die politische Herausforderung der Wissenschaft: gegen eine ideologisch verplante Forschung. Hrsg. Hubarr H. et all. Hamburg. 1976.

37. Деле В. ван ден, Вейнгарт П. Сопротивление и восприимчивость дисциплины к внешнему руководству: возникновение новых дисциплин под влиянием научной по­литики. – В кн.: "Научная деятельность: структура и институты", М., 1980. С.161-199.

38. Bohme G. Autonomisierung und Finalisierung. – "Die Wissenschaft der Erkenntnis und die Erkenntnis der Wissenschaft". Stuttgart, 1978. S.337-361.

39. Bohme G., Daete W. van den, Krohn W. Die gesellschaftliche Orientierung des wissenschaftliche Fortschritts. – "Starnberger Studien". Frankfurt am Меin.1978: Bd.1, 417.

40. Schafer W. Normative Finalisierung: ein Perspektiv. – "Starnberger Studien", Bd.1, Frankfurt am Main, 1978. S.382-388.

41. Popper K. Open Society and its Enemies. Vol.1-2, Princeton, 1966.

42. Фейерабенд П. Наука в свободном обществе. – Избранные труди по методоло­гии науки. М., 1986.

43. Огурцов А.П. Дисциплинарное знание и научные коммуникации. – В кн.: "Системные исследования. Ежегодник 1979", М., 1980. С.299-326.

44. Огурцов А.П. Исторические типы дискуссий и становление классической науки. – В кн.: "Роль дискуссий в развитии естествознания", М., 1986, с.53-78.

45. Контекст. Ежегодник 1976, М., 1977.

46. Ольшки Л. История научной литературы на новых языках, т.1, М., 1933.

47. Brown Th. M. The rise of baconias in seventeenth century England. – Science and history. Studies In honar of Rosen E. Wroclaw etc. 1978. P.501-522.

48. The Royal Society, its origins and founders. London. 1960.

49. Hall A.R. Henry Oldenburg et les relations scientifiques au 18 siecle, – "Revue d’histoire des sciences et de leures applications", 1970, t.23, № 4, pp.285-304.

50. Прайс Д. Дж. де С., Бивер Д. Дж. Сотрудничество в "невидимом колледже", – В кн.: "Коммуникация современной науке", М., 1976. С.335-351.

51. Крейн Д. Социальная структура группы ученых: проверка гипотезы о "невидимых колледжах". – В кн.: ''Коммуникация в современной науке". М., 1976. С.183-219.

52. Crane D. Invisible Colledge. Diffusion of knowledge lo scientific communities. Chicago. 1972.

53. Cochin Aug. Les Sociétés de pensée et la Révolution en Bretagne. 1788-1789. Paris, t.1-2, 1925.

54. Библер B.C. Век Просвещения и критика способности суждения. Дидро и Кант. В кн.: "Западноевропейская художественная культура XVIII века". М., 1980.

55. Cochin Aug. La Revolution et la Libre-Pensee. Paris. 1924.

56. Черняк Е.Б. Тайные общества старого и нового времени на Западе. М., 1987.

57. Cuvier G. Lettres à C.M. Pfaff (1788-1792). Paris. 1858.

58. Шлегель Фр. Эстетика. Философия. Критика. т.II, М., 1983.

59. Goethe, J.W. Sämtliche Werke. Stuttgart – Tübingen. 1840, Bd.32.

60. Babbage Ch. Reflections on the decline of science in England. L. 1830.

61. Новейшее образование. Его истинные цели и требования. СПб. 1867.

62. Гершель Д. Философия естествознания. Об общем характере, пользе и прин­ципах исследования природы. СПб., 1868.

63. Клейн Ф. Лекции о развитии математики в XIX столетии. М. – Л., 1937.

64. Weinberg A.M. In Defence of Science. – "Science". 1970, vol.167, № 3915, pp.141-145.

65. Medawar P.B., Medawar J.S. Some reflections on science and civilisation. -"Civilisation and Science in conflict or collaboration?" Amsterdam, 1972.

66. The changing Values on campus. Political and personal attitudes of today's college students. N.Y., Washington. 1972, 246 р.

67. Roszak Th. The making of counter culture. N.Y., 1970.

68. Nowotny H. Science and its critics. – "Counter – Movements in the Alternatives to Big Science. Dordrecht. 1979.

 

 

Источник: А.П.Огурцов. Научный дискурс: власть и коммуникация
(дополнительность двух традиций) // Философские исследования, 1993, № 3, с.12-59.

 



[1] "Бэкон был дуалистическим, исполненным противоречий существом", – писал Л.Фейербах (22, с.127).